Заговор Мурман-Памир

Перелешин Борис Николаевич

— Так, но какое отношение к моим заданиям?

— Читайте, читайте дальше!

Но дальше читать было только корешок и серая папка: «дело» кончалось.

— А здесь было еще письмо!

В Турчека забегали. Но письмо бесследно исчезло. Пришлось на словах приблизительно передать содержание его.

— После обычных, знаете, туземных приветствий шло упоминание о том, во-первых, что русский шайтан на Памирах никуда не вырвется, во-вторых, что слово ханым откроет Файсулову все двери на Махале-Бадак, и в-третьих,

в-третьих… что московская ханым не сердится или что-то в этом роде. Ханым значит женщина. Как же все это связано с вашим Мурман-Памиром? Признаюсь, не шибко. Но смотрите: у вас химик, — как его назвали? — Берендеев, на Памирах, и здесь Памиры! У вас адрес явки Махале-Бадак купцу Атаваеву, а здесь просто Махале-Бадак!

— И больше никаких фактов?

— Еще один. Неделю тому назад задержан в старом городе водонос, совершенно невзрачный старик, в мехах на ишаке, вместо воды, оказалось золото. Яростно сопротивлялся голыми руками и получил тяжкие увечья, от которых и умер. Все время молчал, но перед смертью приоткрыл глаза и произнес одно слово: ханым. Только и всего.

— Н-да, немного фактов…

Бурундук погрузился в задумчивость.

— Придется кому-нибудь идти на Махале-Бадак к Атаваеву и представиться членом Мурман-Памира.

— Но кому именно?

— Думаю, что вам, товарищ Бурундук, и вот почему. Вы человек абсолютно новый, а дело требует для успеха огромной тонкости. Эти «ханымы» — если такая организация действительно существует — чертовски осведомлены.

— Но я не знаю ни языка, ни обычаев!

Сошлись на следующем. Агент Васильев, едва ли кому известный в Ташкенте, пойдет с Бурундуком. Васильева Бурундук представит не членом общества, а случайным спутником, и в переговоры посвящать не будет. Но в случае надобности он поможет Бурундуку ориентироваться.

Узкий двурогий месяц повис в медовом небе. На бревенчатом мосту котлы с тягучей густой мишалдой такого же медового цвета, целые горы теплых лепешек — нон, — от которых валил пар; запах плова, кебаба, луку, чесноку и тысячи других.

На углу Махале-Бадака под навесом чайхане, на кошме развалился, видимо, натянувшийся анаши, в широчайших клешах матрос с огромным стейером, съехавшим на самый зад. Выплескивал остатки чая из глиняной пьялушки на прохожих и орал:

— В Туркестанской республике нету лакеев! Сам всякий себе наливай чай!

Сарты вежливо и холодно улыбались.

— Свой! — тихо сказал Васильев, показывая глазами на матроса.

Другого «своего» оставили в конце Махале-Бадака, узкой улички, первой за мостом из русского города в шейхантаурскую часть. Третий спустился под мост на берег певучего Зах-арыка. Четвертый еще неподалеку.

— Где дом Магомета Атаваева?

— Далшы, товарыш, далшы.

Постучали в малюсенькую, запавшую в глиняную стену дверку. На дворе слышался шум и попойка. Открыли очень нескоро. Смотрели

два сверлящих глаза.

— Что нады?

— Магомета Атаваева.

— Я буду. А что нады?

Бурундук придвинулся ближе.

— Я из Москвы…

— Ны знаю, нычего ны знаю… Что хочешь? Мы не торгуем нычем!

Дело не клеилось. Сарт был слишком осторожен. Бурундук намекал все прозрачнее. Тот решительно отклонял всякие намеки. Ничего не выйдет. В запасе оставалось: слово «ханым» откроет двери на Махале-Бадак. Придвинулся еще ближе и выпалил: ханым.

Сарт схватил его за руку:

— Пачыму раншы нэ говорил? Иды, Иды! Да кто это с тобой?

Бурундук развел руками:

— Привязался какой-то с утра, на улице познакомился, не отстает. Я его мало знаю.

— Ой, плохо! Ну, идем, беры его, у меня гости, а мы с тобой пагаворым!

Вошли в первый дворик, где сидело и лежало на коврах и кошмах большое общество. Сарт пошептался с некоторыми, потом отвел Бурундука в одну из клетушек.

— Из Москвы гаварышь?

— Да, да, из Москвы.

— Ханым здорова?

— Здорова, здорова, кланяться велела тебе!

— И начальники?

— Тоже.

— Харашо, харашо…

Сарт гладил бороду.

— Зачым приехал?..

— …Опиум надо, кукнар нада, анаша?

Бурундук не знал, как подступиться.

— Памир надо!

Сверлящие глазки уперлись прямо в него:

— Шайтана хочешь на Москву отвезтъ?

Инстинктивно и по намеку в ТУРЧЕКА Бурундук чувствовал, что утвердительного ответа давать не следует.

— Нет, нет, время еще не пришло! Видеть надо его, говорить с ним от ханым.

— Так, так… Это спросыть нады, здесь есть старшие мине. Иды, посиди.

Бурундук разлегся вместе с прочими. Васильев давно уже вошел в роль гостя, смешил всех, болтал без умолку.

Рамазан еще не наступил. Тянули ковшами кишмишовку, чилим (трубка) переходила из рук в руки, танцовали бачи (мальчики).

Бурундук пригляделся. Среди гостей обращала на себя внимание женщина, чего обычно у сартов не принято. Тоненькая, стройная, видимо, молодая девушка, она сидела в глухом чашуане (одежда, закрывающая тело от головы до ног) и парандже (черная сетка на лице). Ни с кем не разговаривая, она, все же, чувствовалось, была центром общего внимания.

— Ханым? — подумал Бурундук. Но ведь ханым, выходит, в Москве. Ничего не понимаю. Женщин азиаты не допускают ни к какому общественному делу.

Вдруг узкая тонкая, но не по-женски решительная, ручка высунулась из-под чашуана и кивком подозвала бачу, потом Атаваева, потом кой-кого из гостей. То, что говорилось, говорилось шопотом, но чувствовался тон безоговорочного приказания.

Атаваев как-то виновато топтался, потом подозвал Бурундука:

— Твой таварыш не хороший челавек. Чика он! Как ты его привел? Наши узнали.