Загадочный недуг
Шрифт:
Тимур давно догадывался о характере своей болезни. И по необычному, очень уж предупредительному отношению медицинского персонала, и по тому, как крепилась и ходила навыказ бодрой жена. Ничего, мол, страшного нет, к осени дело пойдет на поправку. Навещали друзья и чересчур весело утешали: «Ого, ты стал выглядеть лучше!» Велась традиционная игра, которая всегда существует между обреченным больным и окружающими его здоровыми людьми, и заключается эта игра в том, чтобы ни в коем случае не называть вещи своими именами. Один Дамир не умел притворяться. Сын подавленно молчал, избегая смотреть в глаза.
Тимур
Все это было близко к истине. И песня была. И Мария, очнувшаяся от тяжких дум, повернулась к мужу. Только ее до жути сдавленного крика Тимур не слышал. Он лежал среди кислородных подушек, склянок и прочих атрибутов болеющего человека с восковым лицом.
«Скорая» примчалась в считанные минуты. Дежурный врач, уловив угасающий нитевидный пульс, сделал инъекцию. В больнице Марии предложили такое, чего она меньше всего ожидала и к чему вовсе не была подготовлена.
— Мы можем отсрочить конец на полчаса, самое большее — на час, а в остальном бессильны, — сказал ей доктор. — Но если вы захотите, он будет жить. Нет, не сейчас, а через пятьдесят или сто лет, когда научатся излечивать рак так же легко, как обыкновенную ангину. Мы начинаем пробные эксперименты с анабиозом. Ну как, вы согласны?
Мария была готова на все, лишь бы вырвать мужа из объятий смерти. Ей с сыном, дабы не разлучать семью, было также предложено место в анабофоруме. Дамир отказался — у него невеста, готовилась свадьба. Мария колебалась. А через два дня ее легковой автомобиль, каким-то образом оказавшийся в горах Южного Урала, врезался в скалу и опрокинулся в пропасть. Похоронили Марию неподалеку от места катастрофы, положив на ее могилу найденную при ней отполированную до блеска, но расколотую пополам плитку из черного Лабрадора. Зачем и с какой целью она поехала в горы — для всех оставалось загадкой.
Тимур всего этого не знал. Он продолжал жить тем днем, когда потерял сознание. Поэтому, очнувшись, прежде всего спросил:
— Доктор, когда меня привезли?
— Сегодня.
— Зачем? Я знаю, все равно бесполезно.
— Вам сделана операция.
— Не шутите, доктор. Я все понимаю и хотел бы, чтобы в последний час жена и сын были рядом со мной. Где они? Почему вы не пускаете их ко мне?
— Повторяю, вам сделана операция. Разговаривать и подниматься с постели пока запрещено.
Для Эльгина голос пациента звучал сладчайшей музыкой. Ему стоило большого труда скрыть свое радостное возбуждение, оставаться сухим и лаконичным в этой первой беседе, когда нельзя произнести ни одного лишнего слова. Все должно идти по заранее разработанному плану. И потому, избегая дальнейших вопросов, он нехотя покинул палату.
После
Открылась дверь — не распахнулась, а отъехала, будто часть стены отодвинулась, и вошла хорошенькая, круглолицая девушка в сестринском колпачке и белом халате. Она катила перед собой легкий столик на колесиках. В палате вкусно запахло едой. Тимур неожиданно почувствовал, что он чертовски голоден.
На столике стояли блюда с холодными закусками, русским рассольником и башкирским бишбармаком. Горкой лежал крупно нарезанный пшеничный хлеб. В резной деревянной чаше шипел и пенился кумыс. Тимур был поражен. Еще ни в одной больнице он не видывал такое.
— Все это — мне?!
Девушка утвердительно кивнула головой.
— Сестрица, где я нахожусь? Уж не в сказке ли? — пошутил Тимур, все еще не принимая всерьез происходящее.
— Вы в больнице.
— В какой?
— Как в какой? В хирургическом центре.
— Гм, тут больше похоже на ресторан, чем на больницу. Может быть, и водочки подадут?
— Водочки? — растерялась девушка. — А что это такое?
Видя, что она стоит, готовая бежать и выполнить любую его просьбу, Камаев от души посмеялся. Он еще пытался с ней поговорить, но девушка, ставшая вдруг настороженной, отмалчивалась и на его шутки не отвечала.
Камаев с жадностью изголодавшегося человека набросился на еду. Его не смущало даже то, что девушка, стоя в стороне, смотрела на него во все глаза. В ее взгляде сквозило столько любопытства и удивления, будто перед ней был не человек, а чудом оживший мамонт.
Тимур запил бишбармак кумысом, в блаженстве откинулся на подушку. От обильной еды он сразу отяжелел, хмельной кумыс слегка ударил в голову. Задавать вопросы расхотелось. От медсестры, как и от того доктора, толком ничего не добьешься. В конце концов, с какой стати волноваться? Придет навестить Мария, сама все и расскажет.
Девушка молча составила посуду и покатила столик к выходу. Она нажала на какую-то кнопку, часть стены отъехала и тотчас с мягким шорохом сомкнулась за ней. «Смешная какая, — подумал Камаев. — Слова не скажет, дичится. Наверное, недавно из деревни».
После обеда Тимур задремал. Сытость убаюкала его. Сквозь дрему он слышал льющийся из репродуктора знакомый, порядком наскучивший голос Эдиты Пьехи:
«Да-ай-те до детства плацкартный билет…» Не открывая глаз, Тимур протянул руку и выключил радио. Но заснуть мешали назойливые мысли. Все-таки что произошло? Какое свершилось чудо? Где Мария смогла отыскать такую больницу, для которой не существует неумолимого, не подлежащего обжалованию смертного приговора судьбы?