Загадочные цифры
Шрифт:
— Я уеду, ты останешься командиром второго взвода, и мы разойдемся, как в море корабли. А что касается этого дела, то, кроме нас с тобой, о нем, ха-ха, будет звать только небо!
Нельзя было понять, то ли «старик» успокаивает его, то ли насмехается над ним. Он вытащил из-под подкладки одежды пачку денег и протянул ее Ван Ань-дэ:
— Здесь пятьсот юаней. Это — задаток, а когда принесешь товар, получишь остальное. Мы заключили честную сделку, никто не останется в убытке.
Ван Ань-дэ взял деньги, намереваясь их выбросить, но в этот момент появился старший сержант Мо,
— Командир, идите обедать!
«Старик» тихо приказал:
— Скорее прячь деньги! Запомни: самое позднее завтра вечером! Если же… гм… мне ничто не помешает разделаться с тобой: ты вместе со мной прошел специальное обучение во время китайско-американского сотрудничества! Ты вместе со мной закапывал коммунистов живыми в землю! Ты был заброшен сюда!
Ван Ань-дэ взял деньги, механически сунул их в карман и застыл на месте, как окаменевший.
Наступила ночь, безмолвная и темная. В комнате командира роты разговаривали «старик» и «невеста».
— Вот уж повезло, так повезло. Этот бездельник… ха-ха… завтра вечером сам принесет мне сведения… ха-ха… превосходно!
«Старик», вытянув губы, стал тихонько насвистывать песенку из «Веселой вдовы».
— Ну, рассказывай теперь о своих успехах!
— У тех двух девок я узнала названия деревень, в которых расквартированы батальон и три роты.
— Говори, — старик разложил карту и взял в руки карандаш.
— Солдаты, занятые плотницкими и слесарными работами, а также командир батальона и политрук — все расквартированы в одной деревне — Тяньцзячжуань. Это, видимо, инженерная рота. В деревне Дуншанчжуань никаких войск нет, в деревне Сишанчжуань много артиллеристов…
— Ага… Это артбатарея…
Прошло минут десять, «старик» спрятал карту в зеркальце и, передавая его женщине, серьезно сказал:
— «Жаворонка» сегодня, наверно, припугнули, что-то он больше не хочет петь. Завтра надо будет действовать по-другому. Я думаю подыскать здесь несколько стариков и разузнать у них, каков тут режим приливов и отливов, а ты все-таки разыщи того писаря. Не надо ждать благоприятных случаев, их надо создавать!
Подумав, «старик» добавил:
— Мы должны спешить и, глядя по обстановке, послезавтра либо, в крайнем случае, через два дня нужно возвращаться обратно.
— А если они пошлют с нами кого-нибудь, чтобы он обязательно доставил нас в госпиталь? — с беспокойством спросила женщина.
— Нашла кого бояться! Самое большое, кого они могут послать, — это связного, гм, а когда будем н. а Большой земле — какие там могут быть
трудности!
«Старик» потянулся и самодовольно подвел итоги прошедшего дня:
— Сегодня мы собрали неплохой урожай! Женщина, жадно затянувшись из трубки, с облегчением выпустила дым.
Утром политрук пришел на второй объект. Во время перерыва помощник командира второго взвода подошел к политруку и тихо сказал ему:
— Товарищ политрук, мне нужно кое о чем доложить вам.
Политрук понимающе кивнул головой, и они отошли метров на двести по склону горы.
— Товарищ политрук, я кандидат в члены партии, я… — помкомвзвода был явно взволнован.
Политрук
— Перед лицом партии надо обо всем говорить без колебаний. Говори. Это не о командире ли взвода?
— Да, товарищ политрук, мне кажется, что болезнь командира взвода началась очень странно. Последние несколько дней он чувствовал себя хорошо. И вот внезапно вчера днем он как будто оцепенел, ничего не стал есть, ночью все время ворочался, вздыхал.
Политрук задумался.
— Часа в два ночи я проснулся — привычка, от которой я никак не могу отделаться! Не успел я откинуть москитную сетку, как вдруг слышу с кровати командира доносится плач. Я даже вздрогнул от испуга, прислушался еще раз, да, это плакал командир взвода.
— А как сегодня утром?
— Во время подъема он все так же тяжело вздыхал. Когда мы отправлялись на объект, я приказал помощнику командира второго отделения остаться и ухаживать за ним.
— Хорошо сделал, что доложил, — сказал политрук вставая. На втором объекте временно будешь командовать ты, в случае необходимости чаще собирай командиров отделений и советуйся с ними. А об этом деле не говори никому ни слова, — приказал политрук и пошел в общежитие, где жил командир второго взвода.
Политрук сел у кровати и дружески пожал руку Ван Ань-дэ.
— Ты, может быть, есть хочешь?
Ван Ань-дэ отрицательно покачал головой и произнес с дрожью в голосе:
— Как там помкомвзвода справляется на объекте?
— Справится! — кивнул головой политрук и отчетливо, делая ударение на каждом слове, проговорил:
— Нужно лишь быть честным перед родиной, тогда со всем можно справиться!
Ван Ань-дэ слегка вздрогнул:
— Да, — согласился он.
И вдруг он снова почувствовал себя плохо, заметался на кровати и тяжело задышал.
— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил политрук.
— Нет, политрук…
— Если нет, то значит тяжело на душе? Каждый может заболеть, и тогда нужно думать лишь о том, чтобы скорее вылечиться. Только так поступая, можно нанести делу наименьший ущерб и только так можно стать здоровым человеком!
У Ван Ань-дэ вырвался какой-то полный скорби, неясный звук.
— Отдохни спокойно денек, и к завтрашнему дню поправишься. Если тебе что-нибудь будет нужно, скажи помощнику командира второго отделения, а будет какое-нибудь дело — пусть он меня позовет.
Политрук вышел из комнаты и, подойдя к помощнику командира пятого отделения, сказал ему на ухо несколько слов.
Ван Ань-дэ остался один, в комнате вновь воцарилась тишина.
Если совесть у человека нечиста, то он всегда становится очень мнительным. Ван Ань-дэ не составлял в этом отношении исключения.
Он мучительно ясно вспоминал каждое слово, сказанное политруком, и его неспокойное сердце забилось еще тревожнее.
«Неужели политрук уже знает? Нет, не может быть! Но почему же он сказал: «Быть честным перед родиной», неужели… да, конечно, сомнения быть не может, он знает, что я нечестен перед родиной… Я… я скрыл свое прошлое, я не разоблачаю шпиона! Но ведь это… это и есть предательство, это преступление!»