Загадка Прометея

Мештерхази Лайош

А тут вдруг и Геракл, в чьи добрые вести Нестор вчера так было поверил, сам присматривает себе галеры, набирает команду, воинов, вооружается! Да, да, сам Геракл!

И наконец, запугав царей до последней крайности, Атрей выбросил свой главный козырь: Микены пойдут впереди, возьмут на себя защиту Истма и вместе с Арго-сом охрану портов восточного побережья; Микены готовы — и это самая большая жертва — обмундировать, вооружить и обучить нынешние запасные отряды нищих и тупоголовых аркадцев, сделать их квалифицированными воинами и моряками.

А теперь — извольте! Кто достоин именоваться царем, пусть выступит вперед и сам предложит вклад, который ему по силам, и по вкладу его отныне

будет ему в Элладе почет — слава и почет ему самому и всем его потомкам. Пусть каждый предложит то, что ему по силам, но помнит при этом о щедрости микенской. И пусть поклянется, как поклялся Атрей, что слова своего назад не возьмет!

К страху прибавляется ревность, и вот — лавина тронулась.

Атрей же знает: как только пожертвования стекутся в общий фонд обороны, остальное будет уже просто — цари сами поспешат вдогонку за своими денежками.

Подготовка потребовала, вероятно, времени, но в конце концов Атрей выиграл и эту игру. Вышло, как он хотел.

Нам неизвестно, таким образом, как долго — две-три недели, а то и месяц — свободные от дел члены правящего дома поочередно развлекали Прометея различными семейными, протокольными или туристическими мероприятиями: осмотр города, памятников архитектуры, спортивных и прочих сооружений, посещение мастерских и тому подобное. Во всяком случае, Атрею, как только он освободился от самых неотложных своих дел, пришлось безотлагательно позаботиться о том, чтобы ввести Прометея в микенское общество, представить его на форуме. Бог от волеизъявления воздерживался — это следовало понимать так, что он намерен остаться в городе надолго. Но в таком случае нельзя же и сановникам вечно при нем дежурить, рано или поздно это станет неудобно всем. С другой стороны, что же, просто так, без всякой подготовки, взять да и выпустить бога бродить по улицам, среди простого микенского люда, словно так и положено?! В такого рода затхлом обществе любое событие, даже самое ничтожное, дает повод для разнообразных пророчеств и комментариев, которые могут легко оказаться неприятными для власть имущих. А бог в Микенах — событие не «ничтожное». И так уже поговаривают всякие глупости — да еще хорошо, что только глупости.

Что же следует делать в подобных случаях?

Нужно, как говорится, сразу вырвать жало. Как предупредить распространение кошмарных слухов, болтовню, сплетни? Проще всего, если Прометей сам перед возможно широким кругом слушателей расскажет микенцам обо всем, что они желают узнать. Чем косвенно опровергнет всю ту чепуху, которую шепотом пересказывают друг другу в городе.

Этот акт я охотнее всего назвал бы «пресс-конференцией», если бы не чурался анахронизмов, если бы не был в этом вопросе столь щепетилен. Однако и то правда: прессы в Микенах еще не было, но служба информации, как я уже рассказывал, была; и, коль скоро в наши дни мы именуем пресс-конференцией акт, с помощью которого власти осуществляют исконную задачу народной поэзии: создание и распространение информации, — это слово было бы наиболее удачным для определения акта, свидетелями которого мы будем сейчас в Микенах. Тем более что, без сомнения, увидим здесь, и по существу и даже по форме, все элементы, характеризующие подобные пресс-конференции вообще.

А теперь далее: если бы на пресс-конференции — воспользуемся уж, черт возьми, этим словечком! — разразился какой-либо скандал, если бы хоть что-то потревожило безмятежную гладь общего настроения, это непременно оставило бы в памяти какой-нибудь след . Поскольку же такого следа нет, совершенно ясно, что пресс-конференция протекала максимально спокойно.

Атрей и иже с ним прекрасно знали, о чем говорят между

собой микенцы, что их интересует и что еще может по-настоящему заинтересовать. С учетом этого они отсеяли то, о чем можно будет говорить, от того, о чем говорить нельзя, а также подготовили вопросы для отвлечения внимания в иное русло, если беседа примет вдруг нежелательный, опасный поворот. Такую возможность следует иметь в виду, поскольку в принципе на подобных пресс-конференциях всегда может прозвучать и какой-нибудь неожиданный вопрос. А так как Прометей о себе не очень распространялся, да и рассказы Геракла не помогали Атрею достаточно четко представить себе образ божественного гостя (мы-то понимаем, как малосведущ был Геракл в диалектике микенского мышления), то при дворе было проведено, надо полагать, нечто вроде генеральной репетиции.

В мегароне собрались все, кто имел вес при дворе, самый тесный круг. Никаких формальностей, никакой скованности — по крайней мере по их понятиям; сам Эврисфей и Атрей сидели на таких же треногих табуретах, что и все остальные. Слуги разносили на золотых подносах рассеченное на куски жареное мясо и фрукты, подливали в кубки подслащенное медом и приятно разбавленное водой вино. Вся церемония выглядела просто дружеской беседой.

Некая любопытная дама, быть может дочь Эврисфея, спросила Прометея, верно ли, будто он сотворил человека. Бог, улыбаясь, покачал головой.

— Это легенда.

Молодой человек из окружения царевны:

— Верно ли, что вы — великий скульптор и бог-хранитель этого искусства?

Та же улыбка, то же покачивание головой.

— И это идет от легенды… будто бы я слепил первого человека из глины и с помощью огня дал ему душу.

— Но что же в таком случае правда?

— Я дал человеку огонь и тем самым способность к ремеслам. Такова была моя роль, не больше и не меньше.

Кто-то из жрецов:

— За то и понесли наказание?

— Да.

— Не связана ли была кара — хотя бы косвенно — с восстанием титанов и с нападением гигантов, сыновей Земли, на Олимп?

— Нет. Мои братья титаны действительно в большей или меньшей степени были замешаны в этой истории. Я же не принимал в ней участия принципиально. Вообще считал это глупой затеей, заранее обреченной на провал. Швырять скалы на Олимп! Атаковать высоту снизу — при такой технике… да ведь собственное оружие обернется против тех, кто его поднял! Но они закусили удила, никаких доводов и слышать не хотели. Ну, и получили по заслугам. Главное же — разум и правда были на стороне Зевса. Поэтому я сражался на его стороне. И, по-моему, не так уж плохо.

— Сколько же времени были вы там в цепях и как могли вынести этакую муку? — Это опять женский вопрос.

— Сколько времени? Трудно сказать точно. Около миллиона лет. Ну, а как и что пришлось мне вынести, тут уж дайте волю собственной фантазии. За одно проклинал я судьбу: за мое бессмертие. Я завидовал людям, которые от таких мук умерли бы через несколько минут, ну, часов, на худой конец. Да, для меня было проклятьем именно то, за что люди завидуют богам. Ведь я бог, поэтому умереть не мог и должен был терпеть, раз уж такова была воля Зевса. Ну да оставим это!

(Уже здесь замечу: лучше бы Прометей признался в каком-нибудь преступлении или хотя бы соучастии в нем. Тогда естественна и кара и, в конце концов, помилование. Вот ведь и Атлант был замешан в восстании, считался даже одним из его вожаков. И все-таки — как ни невероятно — у Атланта было святилище в античную пору! Преступление — наказание — прощение: в этом есть логика. Но страдания Прометея не могли рассматриваться как наказание, коль скоро не было преступления. А как же тогда с прощением? Тягостно, не правда ли?