Загадаю Тебя
Шрифт:
– Ведьма притащила с собой какую-то вонючую херобору.
– Это вытяжка из лекарственных растений.
– Последний раз так люто пекло, когда я по-пьянке сел задницей в крапиву.
Смеюсь, качая головой. Природа одарила меня чересчур богатым воображением. Поэтому я с лёгкостью в красках представила себе эту картину.
– Не вредничай. Помогает же, – ставлю тарелку с овощами на подоконник. Чтобы остыли побыстрее. – Ты вон лежал неделю, не вставая, а сейчас почти как огурчик! Отпустило.
– Огурчик, – хмыкает,
– Перестань, ты отлично сохранился!
– Я бы отлично сохранился, если бы не прожил сорок четыре треклятых года бок о бок с твоей бабкой-потрошительницей.
– Дед! – смотрю на него выразительно.
– Не могла до юбилея дотянуть? Ишь ты!
– Перестань.
– Старая коза, управилась! Забрала безвозвратно мои нервные клетки с собой на тот свет! – заводит старые песни о главном.
– Ну всё, ладно тебе.
Знает, что не одобряю, когда плохо отзывается о бабушке.
Вы не подумайте чего дурного. Свою жену Корней Степанович любил. Однозначно сильнее, чем ненавидел.
– Парень пришёл в себя. Пойду гляну, как он там, а потом займусь готовкой.
– Ты сперва поясни, как оказалась на дороге, Ольга.
Ох, этот угрюмый взгляд мне знаком.
Разозлился. Как и предполагалось.
– Я скатерть новую купила, – виновато склонив голову, признаюсь сразу. – Не хотела больше тратить твои деньги. Чего там той пенсии…
– Додумалась! В метель. С санями. Пешком. Одна. Восемь километров, – бьёт себя по лбу. – Ты в своём уме, Миронова?
– Восемь? До Ипантеевки? – удивлённо переспрашиваю. – Я думала, где-то четыре-пять. Ах вот почему я так долго шла…
Возводит глаза к потолку.
– Кретин ты мой, топографический! Вся в мать! Та однажды тоже удрала в Ипантеевку на дискотеку. А потом пешком оттуда шоркала. На пару с Калининой приползли к утру. Перепуганные, в слезах-соплях. Дуры! Устали идти. Залегли ночевать в лесу и чуть не стали завтраком для медведя.
– Ого…
– Вот тебе и ого! Мозг включать надобно! – раздражается всё больше.
– Я ж почти дошла. Не ругайся!
– Дошла она… Ремня получишь и весь разговор! – грозится по-старинке.
Бывало уже, обещал им отхлестать, но ничего такого, конечно же, не делал.
– Что в голове, Оля? Ты могла замёрзнуть или стать мишенью для этого хулиганья!
– Я же здесь, – мягко успокаиваю.
– Они тебя видели? – хмурится, отчего морщинки кажутся ещё глубже.
– Нет. Их пятеро было. Я трусливо спряталась за деревьями.
– Спасибо, хоть на это сподобилась!
– Дед… – лезу обниматься, несмотря на то, что он этого не любит. – Прости.
– Совсем обо мне не думаешь!
– Думаю. Думаю всегда. Ты же самый близкий для меня человек! – целую в щёку.
– Не слюнявь, Олён, – бросает недовольно. – Пошли поглядим, оклемался мажор или нет. Щас придумаем,
– Ты чего! – возмущённо на него зыркаю.
– А чего? – потирает рукой поясницу. – Коля сказал, что его мерен лямов семь стоит. Потому и позарились на него ипантеевские. Куш решили сорвать. Новогодний.
– С каких пор дядя Коля у нас в иномарках разбирается? – цокаю языком. – Всю жизнь на отечественном авто ездит.
– Да тут и разбираться нечего. На морде написано, что он из этих.
– Из каких?
– Из тех, кто поближе к кормушке, – поясняет, шагая вразвалочку. – Поди сын какого-нибудь вора-олигарха.
– Дед…
– Откуда такая дорогая машина у сопляка? – сощурив один глаз, продолжает невозмутимо.
– Ну, во-первых, на морде у него написано только то, что его жестоко избили. А во-вторых, совсем неважно, кто он и чей сын. В эту минуту он просто человек, пострадавший по воле случая, – топаю за ним следом.
– Ээ, пострадавший! Мы идём к тебе! – сообщает громко. – О, Оль, а давай в заложники его возьмём? Пусть выкупают.
– Шутник ты у меня, дед, – качаю головой.
– Нате-здрасьте…
Останавливаемся на пороге.
Парень лежит, отвернувшись к стене. Одеяло натянуто по самые уши. Дышит, что немаловажно. Это можно распознать по мерно вздымающейся спине, если присмотреться.
– Ещё и свет на него впустую тратим, – ворчит дедушка и, протянув руку, щёлкает выключателем. – Между прочим, с первого числа опять тариф увеличивают. Скоты!
– Давай оставим его, пусть поспит, – аккуратно прикрываю дверь, чтобы не шуметь. – Зуля придёт, разбудим. Всё равно мы с тобой не врачи и ничем толком помочь не можем.
– Эта ведьма опять сюда явится?
– Да. Отвар принести обещала.
– Ой, мутная баба!
– Ну почему же?
– Взгляд, как у ядовитой змеюки. Глядит в самую душу. В нутро. Бабка твоя вот точно также на меня смотрела, когда пыталась выяснить, куда премию с завода дел.
Хохочу.
– Укладывайся. Надо растереть поясницу, да готовится к новогодней ночи, – снимаю с холодильника пузырёк. Через мутное стекло даже цвета содержимого не видно.
– Оливье и Шуба должны быть на столе, – тем временем наставляет он. – И та рыбная хрень.
– Бутерброды с горбушей. Сделаю, – выливаю на ладонь маслянистую жидкость.
– И беруши мои найди. Опять будешь Огонёк свой дурацкий смотреть. Заткну хать уши.
– Какой ты противный! Праздник ведь! Не смотреть же нам сегодня Охоту и рыбалку, дед? – активными массирующими движениями распределяю жидкость.
– А чего нет? Охота и рыбалка куда интереснее.
– Да уж конечно!
– Клянусь, вот как включала твоя бабка-мозгосос в девяностые эту дичь, так с тех пор ниче и не изменилось. Всё те же холёные, зажравшиеся рожи. Потише ты, Оля! – кряхтит, ойкнув.