Шрифт:
— Хочу я вас спросить, Лександра Иваныч, зачем это ты патронов набиваешь? Неужто за охотой пойдете? — спросил меня лесник Михаила, у которого в лесной сторожке я прожил целую зиму и весь великий пост.
— Конечно. Если вечер будет тихий и теплый, нынче же ночью и пойду.
— За глухарем?
— За глухарем.
— Буде? — с недоверием заметил Михаила.
— Почему? Нельзя, что ли?
— А то? — решительно возразил лесник. — Малому ребенку известно, что нельзя. Какой день-то завтра?
Мы с Михайлой очень тесно сжились и подружились за эту зиму. Я ему говорил: «вы», а он мне: то «вы», то
«У ауф!» Точно и вправду вздохнул бедный волк о своей голодной, холодной и беглой судьбе. И вот проходило несколько мгновений, и бог знает из какой дали — слева, справа, спереди и сзади, один за другим заунывные волчьи голоса подхватывают его стонущую, лесную, звериную песню.
— День-то какой, я тебя спрашиваю? — повторил Михайла.
— День? Благовещенье.
— То-то и оно-то. В такой день ходить за охотой не модель. Три дня есть таких в году, когда ни зверя, ни птицы трогать нельзя: в светлое Христово воскресенье, в благовещенье и в Страстную пятницу. Первое — что грех. А главное, с человеком такое может в лесу случиться, что хуже самой смерти. И это истинная правда.
— Что же может случиться?
— А вот ты и послушай. Был здесь у нас в Куршинском лесничестве один помощник лесничего. Это еще до меня случилось, мне старые лесники говорили. Был он человек очень молодой, ученый и к нашему брату совсем простой. И жил он, вот скажем, как и ты, по месяцу и по два у лесников на кордонах и все охотился. Но был только какой-то сурьезный и отчаянный и, надо сказать, винцом сильно занимался…
Вот он как-то раз ночью и пошел под благовещенье в лес по глухарей. Выбрался на знакомое место и стал. Стоит и слушает. Ночь выдалась темная, без ветра, тихо в лесу было, как в погребе. Ждал, ждал… Вот, думает, журавли сначала затрубят, потом желна закричит, заяц загнусит, а там и глухарь песню затянет. И только подумал, как сверху глухарь заиграл: «чу-чу, чу-чу, чу-чу, чу-чу…» — и зашипел, заскрежетал. Удивился Владимир Иваныч, — его Владимир Иваныч звали: никогда еще не бывало, чтобы глухарь так рано просыпался. Однако оправился, размялся, дождался второй песни и — раз, раз, раз сиганул вперед по болоту… Остановился, слушает. Что за чудо? Играет да играет глухарь без останову, песню за песней, и громко так, на весь лес слышно. А еще ни одна птица не ворохнулась.
Очень он этому удивился, Владимир Иваныч. Однако все шагает вперед. Как петух второе колено заведет, — зашипит, стало быть, —
Испугался Владимир Иваныч, поднял голову и видит — на ветке, на самом верху сидит глухарище. Ты сам знаешь ведь, барин, каким глухарь себя маленьким показывает, когда он на дереве?
— Не больше голубя, — сказал я.
— Вот, вот, с голубя, не больше. А тут увидел охотничек глухаря ростом с теленка. Вытянул глухарь вперед шею, словно змея, шипит и выговаривает человечьим голосом: «Будь ты проклят! Будь ты проклят!» Так до трех раз. И глаза у него, как две свечки, горят, и прямо он этим огнем на охотника уставился.
Такой страх напал на Владимира Иваныча, что просто ужас. Сердце у него оторвалось в грудях, и пустился он бежать. И бежал, и бежал, и никак не мог остановиться. И знаешь, милый барин, — тут он от страха и ума решился. Никак не мог из лесу выбраться. Лесничий уж наряжал за ним облаву из нашего стана лесников и объездчиков, однако ничего не вышло. Слышали только, как по лесу бегает, валежник трещит, да чучукает чудным голосом, а самого так и не видать.
Видели его только раз девки, когда под троицу березки рубили. Выскочил он на них голый, мохнатый, страшный такой, зареготал, заржал и драла в лес. А потом на покрова нашли его в лесу, в речке Холменке. Мужичок из Елони нашел, который лыки драл. Да и не его увидел, а увидел, что одне ноги голые из речки торчали. Заявил он уряднику, а тот становому. Ну, наехало начальство, стали тянуть беднягу из реки, а он не подается. Что же оказалось? Руки у него завязли между корягами, а в руке, в кулаке рак большущий зажат. Значит, он, стало быть, раков шарил в речке-то, для пропитания себе, значит. Ну и нырнул с головой: нащупал норку-то, залез туда рукой и ухопил рака-то. А тут ему воздуха не хватило. Он рукой туда-сюда, глянь — нет, не выходит — рак-то ему промеж пальцев вцепился и не пушшат. Так и захлебнулся.
Михаила помолчал и прибавил назидательно:
— Вот как было дело-то, милый. А что вы за охотой нынче собираетесь, так ты это, Иваныч, брось. Не дело.
— Постойте же, Михайла, — опомнился наконец я. — Как же это так? Ведь вы же сами говорите, что он все время по лесу бегал и ни с кем не говорил. Откуда же о глухаре-то известно, как он его проклинал?
Но Михайла точно и не слыхал моего вопроса. Встал, потянулся и пошел к дверям, говоря на ходу:
— Пойтить мерина напоить, что ли!