Зацепить 13-го
Шрифт:
В такие дни я особенно скучала по старшему брату.
Даррену было двадцать три — он был на семь лет старше меня. Большой и бесстрашный, он был идеальным старшим братом для любой девчонки.
С детства я боготворила землю, по которой он ходил; бегала за ним и его друзьями, таскалась повсюду. Он всегда меня защищал, брал вину на себя, когда я делала что-то не так.
Это было нелегко для него, и, будучи намного младше, я тогда не понимала всей глубины его борьбы. Мама и папа встречались всего пару месяцев, когда она забеременела
Клейменный как «внебрачный ублюдок» — ведь он родился вне брака в католической Ирландии 1980-х, — мой брат с самого начала жил тяжелой жизнью. А после его одиннадцати все стало еще хуже.
Как и Джоуи, Даррен был феноменальным харлером, и, как и меня, отец его ненавидел. Он всегда находил, к чему придраться: к его волосам или почерку, к игре на поле или к выбору партнера.
Даррен был геем, и наш отец не мог с этим смириться.
Он обвинял ориентацию моего брата в каком-то давнем инциденте, и никакие слова не могли донести до него, что ориентация — не выбор.
Даррен родился геем, так же как Джоуи родился гетеро, а я — пустой.
Он был тем, кто он есть, и сердце разрывалось от того, что его не принимали в собственном доме.
Жить с гомофобным отцом было для моего брата пыткой.
Я ненавидела отца за это — сильнее, чем за все остальные ужасные вещи, которые он творил годами.
Нет ничего отвратительнее, чем нетерпимость и открытая дискриминация собственного ребенка.
Когда Даррен взял паузу в херлинге, чтобы сосредоточиться на выпускных экзаменах, отец взбесился. Месяцы жарких споров и физических стычек закончились грандиозным скандалом: Даррен собрал вещи, хлопнул дверью — и больше не вернулся.
С тех пор прошло пять лет, и, кроме ежегодной рождественской открытки по почте, никто из нас не слышал от него ни слова.
У нас даже не было его номера или адреса.
Он будто исчез.
После этого все давление, которое отец оказывал на Даррена, легло на младших мальчиков — тех, кого он считал «нормальными сыновьями».
Если отец был не в пабе или у букмекеров, он таскал мальчиков по тренировкам и матчам.
Все его внимание — только им.
Я ему была бесполезна: девчонка, да еще и никчемная.
Я не была хороша в спорте, не блистала в учебе или кружках.
В глазах отца я была просто лишним ртом до восемнадцати.
И это не то, что я придумала. Он повторял мне это бесчисленное количество раз.
После пятого или шестого раза я стала невосприимчива к этим словам.
Ему было все равно на меня — а мне было все равно на его абсурдные ожидания. Я никогда не стану мальчиком, и не было смысла пытаться угодить человеку, чей мозг застрял в пятидесятых.
Я устала выпрашивать любовь у человека, который, по его же словам, никогда не хотел меня.
Но за Джоуи я переживала. За то давление, которое отец давил на него, — из-за чего я чувствовала себя виноватой каждый раз, когда он приходил мне на
Он был в выпускном классе средней школы: ГАА, частичная работа на заправке, экзамены, девушка Ифа…
Я знала: когда больно мне — больно и ему. Я не хотела быть грузом на его шее, человеком, которого постоянно нужно спасать. Но так было столько лет, сколько я себя помнила.
Честно говоря, я больше не могла смотреть на разочарование в глазах брата в той школе. Проходить мимо него в коридоре, зная, что, взглянув на меня, он оседает взглядом.
Нужно отдать должное: учителя в БМШ пытались защитить меня от стаи. Куратор, миссис Фэлви, даже организовала раз в две недели встречи со школьным психологом во втором году обучения, пока финансирование не урезали.
Мама из последних сил наскребла деньги на частного психолога, но при €80 за сеанс, и учитывая, что я должна была фильтровать слова по маминой просьбе, я сходила к ней всего пять раз — и солгала маме, что мне стало лучше.
Лучше не стало.
Мне никогда не становилось лучше.
Просто я не могла больше смотреть, как мама мучается.
Я ненавидела быть финансовой обузой, поэтому проглатывала боль, натягивала улыбку и каждый день шагала в ад.
Но травля не прекращалась.
Ничего не прекращалось.
Пока однажды все не остановилось.
Неделю до рождественских каникул — всего через три недели после похожего инцидента — я вернулась домой в слезах, с разорванным школьным джемпером и скомканными салфетками в носу, чтобы остановить кровь после избиения девчонками из пятого класса, которые яростно заявили, будто я «подкатывала» к чьему-то парню.
Это была наглая ложь: я даже не видела того мальчика. Просто еще один жалкий повод избить меня.
В тот день я перестала.
Я перестала лгать.
Перестала притворяться.
Просто перестала.
И это был предел не только для меня — но и для Джоуи. Он вошел в дом за мной, имея недельное отстранение за то, что избил до полусмерти брата моей главной мучительницы, Сиары Мэлони.
Мама только взглянула на меня — и забрала меня из школы.
Наперекор отцу, который считал, что «мне надо закалиться», мама взяла кредит в местном кредитном союзе, чтобы оплатить поступление в Томмен — частную школу в пятнадцати милях к северу от Баллилагина.
Я переживала за маму, но знала: еще один день в той школе — и я бы не вышла оттуда живой.
Я достигла предела.
Передо мной поманили надеждой на лучшую жизнь — и я вцепилась в нее обеими руками.
И хоть я боялась реакции ребят из нашего района, знала: хуже, чем то, через что я прошла, не будет.
И потом, Клэр Биггс и Лиззи Янг — мои подруги из начальной школы — должны были быть в моем классе в Томмене. Директор, мистер Туми, заверил нас в этом, когда мама и я встречались с ним в каникулы для оформления документов.