Заблудшие
Шрифт:
– Лучше было дёгтем пропитать.
– Тут земля особенная, всё в себя впитывает, как губка. Со временем дёготь наружу выйдет.
– Я землю эту знаю. Я в остроге два лета строил, ещё при атамане.
– Твой атаман, он что, руководство по зодчеству пишет?
Никита осмотрелся, почесал вздёрнутый нос и решил вмешаться в спор:
– Не прав ты, дядя Егор.
Мужики замолчали, повернув к нему закопчённые рожи.
– Не лез бы ты, щенок, в разговор знающих людей! – предупредил Егора тот, что за дёготь выступал.
– Обожди-ка, –
С видом знатока Никита оглядел брёвна.
– Здесь лучше не «стулья» под основу класть, а камни.
– Чего так? – с сомнением хмыкнул Егор.
– Камни ближе этой почве. Вон она вся ими напичкана. Лучше естества держаться, земля знает как лучше.
Оба мужика, как по команде, махнули руками.
– Земля знает, – гнусаво передразнил Егор. – Мелешь что попало. Советчик! От грыжи в боку и то больше прока… С дёгтем на век дольше простоит!
– Если бы дубовые «стулья» были, тогда – дёгтем, – не унимался первый, – а тут лиственницу в основу кладём – её прокалить лучшее.
– Если бы да кабы – во рту росли бы грибы!
– Взрослые люди, а совета не слушаете, – обиженно сказал Никита.
Дядя Егор, распалённый спором, приблизился.
– А ты, сучёнок, часом не борзой породы будешь? Гавкаешь больно уверенно!
На всякий случай Никита отступил на пару шагов.
– Оставь пацана, – сказал первый. – А ты, Никита, чего без работы шастаешь? Балахрыстишь пошто, а?
– Отец Зосима явиться велел, его ищу.
Мужик кивнул патлатой головой в сторону церквушки.
– Там он – на берегу сидит, русалкам проповедует. Давай уж, иди куда шёл.
По шаткому мостку Никита перешёл на другой берег и спустился к воде. Отец Зосима сидел на камне, подстелив под зад суконную тряпку, сложенную в несколько раз. Его сивая бородка трепыхалась на ветру, как стяг. Заметив Никиту, он скривился: где тебя носило? Потом указал на соседний валун. Никита примостился, поджав одну ногу. Некоторое время они молчали, наблюдая неистовую борьбу воды и камня.
– Как мать твоя? – наконец спросил Зосима.
– Кириллиха? Не мать она мне.
– Как не мать? Растит, кормит, воспитывает – значит, мать.
– Из воспитания одни тумаки.
– Чего ж ты хотел? Лобызания нужно делами справными заслужить, а ты никудышен, как блин горелый. Потому – только тумаки.
Никита с обидой вскочил. Кровь бросилась ему в лицо.
– Так чего звали, отец Зосима? Посудить меня за версту от дома?
– Сядь, не пыли, – священник вновь указал на камень. – Экий ты брыкастый! Батя-то не таким был.
Минуту-другую они таращились на реку, будто черпали в ней успокоение.
– Слыхал, что с Алёшкой стало? – спросил отец Зосима.
– С Люблиным? Так помер вроде.
– Помер, – согласился священник и опять замолчал.
Внутри у Никиты слабо зазвучала неугомонная струна
– Алёшка Люблин работу кой-какую делал, – пояснил отец Зосима с каким-то едва уловимым отвращением. – Теперь ты заниматься будешь, а я тебе – жалование от епархии. Три рубля за месяц. Идёт?
Никита поразмыслил и несогласно повертел головой.
– Три мало будет. За пятак соглашусь.
– За пятак!.. Ещё не слыхал, что за работа, а торг ведёшь!
– Какая-никакая работа, а за трёшку неинтересно.
– Ишь, долгие зубы взял манеру выставлять! Ты особо не артачься, чай не специалист великий.
– Специлист не специлист, а за три работать не согласен.
– Не согласен он! – вспыхнул отец Зосима, даже на ноги поднялся. – Ты знаешь, что Кириллиха тебя Спицыну запродать собралась? У него не забалуешь. Кошачьей блевотиной питаться будешь. И за рубь скажешь спасибо.
– К Спицыну не пойду, – буркнул Никита.
– А куда денешься? – почти крикнул Зосима. – Куда?
– Сбегу. На прииск, как батя.
– Вот-вот!.. Там из тебя человека и сделают – полуживого. Кому ты нужен такой, тощий как драница? Сам не знаешь, что на приисках творится? На такую чёрную работу лишь отребье согласно – те, кому деваться некуда. Тунгусы спившиеся, каторжане беглые. Бывало, нормальный мужик уйдёт, так после сезона совсем пропащим вертается.
Священник вновь уселся на камень, в пылу так и не заметив соскользнувшей на землю подстилки.
– Ладно, бог с тобой. Пятак, так пятак. Но за него вдвое спрошу!
Он немного успокоился, глядя на реку. «Небось Евангелие повторяет», – подумал Никита. Вроде Зосима был неплохим мужиком. В глубине души Никита даже уважал его. Наверное, таким был бы его отец, если бы не пил. Уживающиеся под одной крышей предприимчивость и духовность были их общими качествами. Только Зосима успешно пользовался ими здесь, в строящейся обители, а у бати они вступили в противоречие, что привело к пьянке, уходу из дома, долгам, скитаниям и смерти.
– Вон ещё одни помощнички заднеголовые нашлись, – уже миролюбиво сказал священник, кивая на противоположный берег, где мужики продолжали спор. – Самому учить всему приходится.
Он повернулся к Никите и ободрительно улыбнулся.
– Велел им лиственницу заготовить. Прошлым годом ехал с Иркутска, остановился в Медвежьем зимовье. Грязь несусветная! И полы, и посуда, и рожи – всё в баню просится. Следующей ночью в рыбацкой избёнке на Култучной заночевал. Гляжу – чистота. Крыша и стены будто из тёмного полированного дерева выполнены. Ни сажа не висит, ни дрянь какая. Я даже комплимент рыбакам сделал: дескать, молодцы, мужики, в чистоте живёте. Они, по-моему, даже обиделись. Говорят: мы, батя, здесь сроду не убирались. А чистота – она от лиственницы, стены из неё не так грязнятся, как сосна или, не приведи Господи, берёза. Вот из лиственницы всё справляем.