Забери меня
Шрифт:
— Должен же я знать, кто всю ночь храпел у меня под боком.
— Перебьешься!
Кажется, кто-то забывается. Приняла меня за приятеля-студентика, рядом с которым можно вести себя как оторва? Зря.
— Знаешь, а мне плевать и на тебя, и на твое несчастное имя. Уверен, в нем нет ничего особенного.
От холода, которым окатываю, она вздрагивает, на миг превращается в маленькую растерянную девочку. Не привыкла, что осаживают, не знает, как себя вести. Но надо отдать должное, подбирается быстро:
— Да? —
— Маньяк? — поднимаюсь с дивана и подхожу к ней.
— Да. Приволок меня сюда, против воли!
— Ммм, — подступаю еще на шаг ближе, смотрю сверху вниз, заставляя ее отступать, пятиться пока не упирается спиной в стену, — мне надо было оставить тебя в клубе, Ёжик? С тем хлыщом, который тебя накачал и уже стягивал штаны, когда я появился?
Она снова вспыхивает. Взгляд смущенный и одновременно возмущённый. Она меня ненавидит. Несмотря на то, что спас — ненавидит. Эмоции как на ладони, хлещут, обжигая своей откровенностью, вызывая странную потребность собрать их, присвоить.
— А может, у тебя программа на вечер такая была? Подставиться первому попавшемуся уроду, проблеваться в общественном сортире, а потом спать где-нибудь посреди хлама?
Вскидывает на меня яростный взгляд. Рыжая, а глаза темные, почти черные. Странное сочетание. Цепляет.
— Если так, то можешь быть спокойна. Большую часть выполнила — и проблевалась и спала без задних ног.
Глаза округляются и в них замирает невысказанный вопрос.
— Обдолбанные девки меня не заводят. С этим не ко мне. Думаю, проблем с поиском кобелей не испытываешь?
Рыжая возмущённо хватает воздух ртом, а потом цедит сквозь зубы:
— Я вообще-то еще девственница.
Я смотрю на худые, подтянутые ноги, на мою футболку едва прикрывающую стройные бедра и снова чувствую такой прилив, что в паху все сводит.
На хрена мне эта информация? Какое мне дело до того, девственница она или нет? Вообще похер.
Снова возвращаюсь взглядом к ее ногам.
Да ну на фиг? Какая девственница? Пиздеж. Наглый и беспросветный. Не понятно только для чего.
— Мои соболезнования, Ёжик, — цинично насмехаюсь в ответ на ее липовое признание.
— Хватит меня так назвать! Какой я тебе ежик?
Я только жму плечами. Пояснять ничего не собираюсь. Пусть думает, что хочет.
Она тем временем пытается перескочить на другую тему:
— Раз такой благородный… мог бы отдать мне диван, а сам лечь… на пол.
Обалдеть. Она еще и с претензиями.
— Не мог. Это мой дом и мой диван.
— Как же гостеприимство? — пытается ерничать.
— Не ко мне.
Я не поддаюсь на ее провокации и не позволяю вывести себя на эмоции. Смотрю все так же холодно,
Черт…
— Где мои вещи? Я хочу уйти! Или может нельзя?
На долю секунды хочется сказать, что сжег ее тряпки, но держусь. Нет желания выслушивать дешевые истерики.
— Никто не держит. Твое барахло сохнет в ванной.
Она хочет уйти, но я стою поперек дороги, поэтому ей приходится по стеночке меня обходить. При этом она так старается ненароком меня не задеть, что даже не дышит в этот момент.
Чудная. И это мягко сказано.
Оказавшись от меня на расстоянии вытянутой руки, она бросается прочь. Я только вижу, как мелькают ее маленькие розовые пятки.
Мне кто-нибудь может объяснить, как вообще это безобразие оказалось в моей квартире? Что это за приступ добродетели я вчера словил? Идиот.
Выхожу следом за ней в коридор и жду, когда эта ведьма соберется. Пора ее выпроваживать из моего дома. Она меня напрягает. Какой-то резонанс в груди на каждый ее взгляд, каждое слово.
Из ванной доносится какая-то возня и ругань, потом дверь распахивается, громко бахнув по стене, и на пороге появляется моя ночная гостья. Наспех одетая и такая возмущенная, что чуть ли не жаром пышет.
— Ты! — яростно тычет пальцем в мою сторону пальцем, — ты!
Я подпираю плечом стену и исподлобья смотрю на эту чуму:
— тебе не кажется, что у тебя проблемы с формулировкой мыслей.
Она пропускает мою фразу мимо ушей и выпаливает на одном дыхании.
— Я поняла, почему ты называешь меня Ёжиком!
— Умница.
— Ты видел мое белье!
— Я тебе больше скажу… я его снимал.
Мне нравится, как эта коза краснеет. Нравится выбивать ее из состояния равновесия. Это какая-то странная игра, смысла которой я пока не понимаю.
— Мне не нравится это прозвище!
— Переживешь. Раз я не знаю твоего имени, то буду называть, как захочу.
Она шипит, как маленькая злая кошка, но все равно не признается. Вместо этого идет к двери.
— Куда собралась?
— Ухожу! Или нельзя?
— Скатертью дорога.
Наблюдаю за тем, как она путается со шнурками на кедах. Мой взгляд ее явно нервирует. Тоненькие пальчики подрагивают от возмущения и каждое ее движение — как маленький взрыв.
Наконец, с обувью покончено. Рыжая выпрямляется, водит взглядом по сторонам, явно что-то выискивая, а потом недовольно выдает: