Забавы Амура
Шрифт:
— Ни теперь мне не в чем виниться, ни после ничего говорить не стану.
— Ишь ты, смелый какой. И не такие тут разговорчивыми делались, сударь мой. Кат мастер умелый, живо тебя разденет. Да и плеть у него знатная. Не только одежду, кожу с тебя снимет и будешь ты, сударик, на всю жизнь кнутом меченый, — забавлялся да усмехался человек в парике.
— Что же. — Иван перевел дух. — Стало, так тому и быть. Не повинен я ничему, за чужие грехи страдаю, — усмехнулся он вдруг.
— Вот как? За чужие грехи? — человек строго свел брови. — Все вы тут безвинные страдальцы! А на его светлость
— Не я, — покачал головой Боратынский.
— Так-с… — протянул человек. — Что же, дело твое мне ясное. Говорить ты отказываешься, виниться не хочешь… Эй! — человек махнул рукою кату и его подручным.
Боратынского тут же взяли под руки. Он почувствовал, как с него сняли башмаки, кафтан… Под ногами стало холодно, пол был каменный, ледяной.
— Нынче мне недосуг с тобою тут рассусоливать, — сказал человек, поглядывая на Ивана. — Да и другие люди есть, которые поговорить с тобою захотят. Завтра, завтра…
Человек кивнул солдатам, и они поволокли полураздетого Боратынского назад, в его камеру.
— Повезло тебе, — услышал он за своей спиной шепот. — Сегодня уж от тебя отстали. Видно, и впрямь времени нету… Допрос-то дело долгое…
Иван было хотел обернуться, но его толкнули в спину, и он едва не споткнулся.
Боратынский шел, чувствуя под ногами каждый камень узилища.
«Отсрочка… Надолго ли? — думал он. — Сегодня повезло, что ж о том жалеть, а там как знать… Но что бы ни было я выдержу», — упрямо подумал Иван.
12
Карета с гербом графини Болховской скромно подъехала к дворцу Бирона. Подъехала с черного хода, тайно. Сама графиня осталась в экипаже, Любава же, укутанная в черный длинный плащ, вышла наружу, поддерживаемая слугами. Ее препроводили внутрь. Девушка только беспомощно обернулась и бросила взгляд на тетку, бледное лицо которой тонуло в сумерках кареты.
Внутри дворца роскошь предметов перемежалась блеском стенной позолоты и ослепительно белой лепниной потолка. Любава в миг растеряла всю свою решимость. Как она станет говорить с герцогом, о чем? В этаких хоромах говорить с их хозяином… Сможет ли она? Сможет, непременно сможет! Любовь придаст ей сил. При этой мысли девушка приободрилась. Ей даже стало не так страшно. Мысль о том, что Иван может быть спасен, показалась ей настолько прекрасной, что все то, что предстоит ей, быть может, пережить здесь, меркло перед сознанием этого. Какие мучения переживал он в застенках Тайной канцелярии… Об этом страшно было и помыслить! Что по сравнению с его страданиями были ее теперешние тягостные чувства? Так, пустяк, который скоро забудется.
Слуги вокруг, безмолвные и все как один какие-то насмешливые, сновали мимо нее, не обращая ровно никакого внимания на гостью. Величавый дворецкий лишь указал ей на стул, на который Любава и села.
«Великая честь, — думала она. — Усадили! Ведь говорят, что у вельмож в прихожих часами просители на ногах томятся…»
За окном стоял серый ноябрь. Девушка успела изрядно продрогнуть в карете, да и во дворце было не топлено. Может, у хозяев натопили, а в парадных комнатах не потрудились.
Любаве показалось, что она уже не менее получаса сидит здесь и ждет. А чего ждет? Примет ли ее герцог?
«Ноги совсем замерзли. Так недолго и простудиться… Ну что за мысли! О том ли надо теперь думать?» — укорила себя девушка.
Она стала соображать, что скажет герцогу и тут некстати вспомнила рассказы тетушки о Бироне. Как-то в один из вечеров Агния Петровна излишне расчувствовалась и стала говорить, какой приятной четою были герцог и императрица Анна Иоанновна. «Четою?» — изумилась тогда Любава. «Ах, — рассмеялась графиня. — Ну что за детская наивность!» И тут же поведала племяннице о давней связи фаворита и императрицы, о том, что все подозревали младший сын герцога Карл Эрнст — сын Анны Иоанновны.
«Они же были неразлучны! — воскликнула тогда графиня. — Императрица и маленький герцог Карл Эрнст. Говорят, что когда Ее Величество приехала по зову верховников в Москву, то взяла с собой только маленького Карла, которому было лишь полтора года. А то, что до самой ее кончины маленький принц спал в ее комнате?» — Агния Петровна тогда еще хитро улыбнулась.
Неужели правда? Любава изумлялась тогда и дивилась, не веря в то, что сие возможно. Да, герцог был властитель всей России. Но разве только потому, что был столь близок к императрице?
«Ну а почему? — смеялась графиня. — Почему мужчина, да еще столь худородный (сии слова были произнесены заговорщицким шепотом) вдруг становится правителем всех и вся? Да вот что говорил сам Миних об императрице и герцоге: никогда на свете не было более дружественной четы!» — «Но чем же он так привлек Ее Величество?» — «Он человек красивый, видный», — задумчиво произнесла графиня.
Потом, помолчав, прибавила: «Хотя теперь красоты в нем, пожалуй, нет. Герцогу уж пятьдесят сравнялось. Но главное… — сверкая глазами, вдруг прибавила графиня, — главное — это воля и ум! Вот что в конечном счете привлекает к себе… Ах, женщины так слабы… И венценосные особы тож…» — лукаво прибавила Агния Петровна. «Ну а Анна Леопольдовна?» — спросила Любава. «О ней ничего доподлинно не знаю. Но поговаривают, что и она увлечена каким-то посланником… Да и сестрица ее Елизавета ничуть не лучше», — уверенно прибавила графиня. «Как не боитесь вы о сем рассуждать?» — произнесла Любава в ответ на тетушкину тираду. «Да ведь ты же меня не выдашь?» — лукаво улыбнулась графиня. «Нет, не выдам», — отвечала девушка, и она не лгала.
— Сударыня, — перед Любавой в почтительном поклоне склонился дворецкий. — Прошу вас…
Девушка поднялась и, едва отринув свои воспоминания, вся будто в тумане, пошла вслед за слугой. Они шли длинными покоями, затем поднялись по потаенной лестнице наверх и, наконец, Любава оказалась в сравнительно небольшой комнатке, напоминающей рабочий кабинет. Но кабинет, несомненно, тайный. Дворецкий тут же исчез за дверью. Любава осмотрелась: небольшое окно, размером таковое, какие лишь в теремах раньше бывали; стол, заваленный бумагами, кресло перед ним. Еще одно небольшое кресло перед столиком из наборного паркета…