За Отчизну
Шрифт:
А как она сразу раскусила, чего это Якубек к нам зачастил! И где были мои глаза? Вот недогадливая! Людмила сразу же, с двух слов, всё угадала. И верно ведь: Якубек последнее время чуть ли не каждый божий день забегает то по тому, то по другому делу, а мне и невдомек... Раньше никак не мог забыть свою Елишку и не позволял даже намекать, что он может опять жениться, а нынче уж сам стал камешки закидывать: одинокий я, да дом без хозяйки, что печка без дров, и всякое такое. И с Боженкой такой ласковый да тороватый, все печеньями да булочками с изюмом угощает... камзол себе новый сшил и волосы каким-то пахучим маслом намазывает... Ишь ты, Якубек-то! Человек он неплохой,
– Тетенька, глядите! Что за чудное шествие!
Голос Божены вывел Теклу из раздумья. Текла вздрогнула и, подняв глаза, поглядела, куда показывала ей Божена.
Зрелище и вправду было необычным: на Большую площадь при непрерывных звуках труб и не умолкающем ни на секунду грохоте барабанов двигалась ярко освещенная солнцем странная процессия. Впереди ехал всадник в полных доспехах, с закрытым забралом шлема и с маршальским жезлом в руках. Позади выступали герольды с трубами и глашатаи, за которыми, окруженная огромной толпой студентов и мастеровых, медленно ехала большая колесница, вся украшенная разноцветными тряпками и колокольчиками, которую везла пара смешных пегих лошадей. Лошадей вели выкрашенные в черную краску парни, очевидно изображавшие собой эфиопов. На колеснице стояла какая-то странная женщина, самым ужасным образом нарумяненная и набеленная, с подведенными глазами и ярко накрашенными губами. Длинные, как огонь рыжие волосы спускались до пояса. На женщине было желтое с красными разводами платье и высокая шапка, напоминающая конусообразный колпак астрологов. На шее у нее висели два огромных пергаментных свитка с болтающимися печатями. Сбоку и сзади телеги шла тысячная толпа, тянувшаяся от Нового Места.
Неподалеку от Теклы и Божены один из глашатаев громким голосом провозгласил:
– Люди города Праги! Смотрите и слушайте! Слушайте и смотрите! Вот на этой позорной телеге нечестивая женщина везет еретические буллы слуги антихриста, благословляющие братоубийственную войну и кощунственные и фальшивые отпущения грехов за деньги! Мы везем эти буллы на Большую площадь для позорного сожжения! Не дадим себя обманывать! Люди города Праги! Смотрите и поучайтесь!
И процессия под оглушительный рев, смех, свист и ругательства по адресу папы и Венцеля Тима, под пронзительные раскаты труб и глухой рокот барабанов двинулась дальше.
– Тетя, а впереди - Ратибор, на коне! Я по коню узнала - это его Соколек. И перья на шлеме я тоже узнала.
Текла вгляделась во всадника с маршальским жезлом в руках и вынуждена была согласиться с Боженой: и конь и доспехи были Ратибора.
Пока Текла рассматривала Ратибора, Божена снова воскликнула с веселым смехом:
– Тетя, а второй глашатай, вот тот, что справа от лошади, - это ж Штепан! Ну право, Штепан!
Действительно, один из парней, одетый глашатаем, в коротеньком голубом плаще, в берете с длинным павлиньим пером, был не кто иной, как родной племянник Теклы.
– Вот шутники! Что это они придумали? Это же над самим папой насмешка! Как бы худо им не было...
– озабоченно проговорила Текла.
– Однако идем, Боженка. Боюсь, не попасть бы нам с тобой в какую переделку. Видишь, сколько немцев собирается...
И верно: со стороны ратуши была видна довольно большая толпа немцев, молча и угрожающе приближавшаяся к процессии. Далее показался отряд конной городской стражи, но многолюдное шествие чешской молодежи, вооруженной
Когда Текла с Боженой наконец смогли свободно продолжать свой путь, процессия с Ратибором, Штепаном, Гавликом, Мартином и Вшетечкой во главе достигла Большой площади. Здесь под позорным столбом уже был готов костер. Ратибор дал знак, и Сташек, одетый палачом, поджег костер. При оглушительном реве, смехе, свисте и проклятиях толпы, под трубные звуки и барабанный бой обе папские буллы были торжественно брошены в огонь.
Этим костром Ян Гус сжег все, что еще до сих пор связывало его с римско-католической церковью. Война была объявлена папскому престолу и всей его духовной иерархии.
Штепан с Мартыном Кржиделко и Сташком медленно шли домой. Молодые люди хотя и устали, но были возбуждены и веселы.
– О сегодняшнем дне будут много говорить! Правда, Мартин?
– Штепан показал на ожесточенно кричавшего монаха посреди группы угрюмых немецких купцов.
– Еще бы! Я отдал бы десять лет жизни, только бы услыхать, как выругается наисвятейший отец, когда узнает, что чехи спалили его буллы... Да что с тобой, Штепан?
– испуганно воскликнул Мартин.
Штепан вдруг вскрикнул и, словно споткнувшись, упал. В ноге, пониже колена, засела стрела; через коричневый чулок медленно выступала кровь и маленькой струйкой стекала по ноге.
– Дьявол! Откуда это?
– Надо выдернуть ее! Тащи скорее!
– засуетился Сташек и принялся вытаскивать из раны стрелу.
Стрела не подавалась, и Штепан, побледнев от боли, только стонал, крепко стиснув зубы.
– Брось!
– крикнул Мартин.
– Надо ее сломать, чтобы не мешала, и нести Штепана домой. Давай его сюда!
Наскоро сломав древко стрелы, Мартин схватил Штепана в охапку и потащил по улице. Вслед им полетели камни и донеслась немецкая брань. Юноши, ни на что не обращая внимания, тащили стонущего Штепана домой - к Вифлеемской часовне. Там университетские врачи сделали ему перевязку, предварительно поручив хирургу извлечь обломок стрелы. У раненого началось воспаление, и ему предстояло лежать в постели.
Наступил день Семи братьев-мученикоз - 10 июля 1412 года. Утром пришли проведать Штепана Ян Гус и Мартин Кржиделко. Штепан с обидой в голосе жаловался Гусу:
– И, как назло, пан мистр, я сегодня должен был идти в Тынскую церковь выступать против папского проповедника-настоятеля: он сам лично будет призывать, чтобы покупали индульгенции. Так мне обидно, пан Ян! Чтоб пропал тот осел, что меня ранил!
– Понимаю, дружок, понимаю. Вместо тебя туда пойдет твой приятель Мартин. У этого жака язык как острое шило, голос же как иерихонская труба, а начитан он не хуже бакалавра.
Мартин, польщенный похвалой Гуса, только прогудел, как бочка:
– Уж как-нибудь я им докажу!
– Но не досадуй, Штепан: придет время и для тебя. Наша борьба только начинается, впереди еще много жестоких и трудных битв. Выздоравливай, друг мой, и не печалься о своей немочи.
Ян Гус и Кржиделко ушли, а Штепан остался один. В это воскресенье Венцель Тим, пражский капитул и магистрат Старого Места готовили жестокий удар по народному движению против папских индульгенций.
С самого раннего утра церкви св. Иакова, Тынская, замковая и собор св. Витта были заполнены вооруженными богачами-немцами, монахами и другими верными папскому престолу молодчиками. Там же наготове стояла и городская стража.