Шрифт:
Рисунок Андрея Вагина
Ся погибло; области опустошены войной. Храмы и школы разрушены.
— Мы поймали еще одного, Борода.
— Сколько ему лет?
— На вид за шестьдесят. Но, может, и меньше… Выглядит гораздо старше, чем
— А откуда?
— Из тех, что живут под развалинами в долине. Я его давно приметил. Он чаще других вылезал наружу в пасмурные дни. Я следил за ним в оптическую трубу из верхней лаборатории. Когда он подошел к одной из наших пещер, я сигнализировал ребятам. Они набросили на него сеть. Он даже не пробовал освободиться. Лежал и скулил. Когда стемнело, ребята втянули его к нам.
— Бесполезное дело, Одноглазый. От этих из развалин мы ни разу ничего не добились. Они умирали раньше, чем начинали вспоминать.
— А может, это упрямство, Борода? Просто не хотят говорить, как было.
— Нет, это кретины… Прошлого для них не существует. Тут одно средство — электрические разряды… Хромой верил, что хорошие разряды способны восстанавливать память прошлого. Но эти — из развалин — не выдерживают…
— Так пустить его?
— Пусти, пожалуй… Или нет. Давай сюда! Посмотрю, каков он…
Двое коренастых парней с чуть пробивающейся рыжеватой порослью на щеках, полуголые, в коротких кожаных штанах и деревянных башмаках, ввели старика. Он был худ и лыс. Впалые восковые щеки, черные борозды морщин вокруг тонких, плотно сжатых губ. Слезящиеся глаза подслеповато щурились под покрасневшими, лишенными ресниц веками. Старик зябко кутался в короткий дырявый плащ. Дрожь то и дело пробегала по худому, костлявому телу. Из-под плаща виднелся рваный шерстяной свитер; грязные, в заплатах, брюки были заправлены в дырявые носки, подвязанные кусками веревки. Ботинок на нем не было, и он переступал с ноги на ногу на холодном бетонном полу подземелья.
Борода первым нарушил молчание:
— Ты кто такой?
Старик метнул исподлобья затравленный взгляд и еще плотнее сжал губы.
Борода встал из-за стола, подошел к старику почти вплотную. Старик весь сжался и попятился.
— Не бойся, — медленно сказал Борода, — и не дрожи… Не сделаю тебе ничего худого.
— А я и не боюсь тебя, разбойник, — прерывающимся голосом пробормотал старик. — Знаю, кто ты, и все равно не боюсь…
Он умолк и, отступив к самой стене, прикрыл глаза.
— Знаешь меня? — удивился Борода. — Откуда?..
Старик молчал.
— Ну не глупи, отец. Садись поближе к свету. Поговорим. Хочу порасспросить тебя… кое о чем…
Старик продолжал молчать и не открывал глаз. Все его тело сотрясалось от непрерывной дрожи.
— Видишь, он уже готов рассыпаться, — заметил Одноглазый.
Парнн, которые привели старика, захмыкали.
— А ну! — негромко бросил Борода.
Под низко нависающим бетонным сводом стало тихо.
— Почему ты без сапог? — продолжал
Старик покосился на полуголых парней и злобно прошептал что-то.
— Вот как? — удивился Борода. — Это ты? — Он указал пальцем на одного из парней.
Тот испуганно замотал головой.
— Значит, ты. — Борода не мигая уставился на другого парня. — А ну-ка подойди сюда.
Звонкий удар, короткий всхлип. Еще удар и еще.
— Теперь ступай и принеси его башмаки.
Заслоняя руками окровавленное лицо, парень, пошатываясь, исчез за тяжелой дверью.
Через несколько минут он возвратился. Одной рукой он прикрывал разбитый нос и губы, в другой были башмаки старика. Он молча поставил их на стол и попятился к двери.
— Немудрено, что польстился, — заметил Борода, — хорошие башмаки — на меху и подошва совсем не стерлась. Я тоже никогда в жизни не носил таких. Ты, наверно, был богатый, — повернулся он к старику, — раньше, до этого… Ну, понимаешь?
Старик молчал, не отрывая взгляда от башмаков, которые Борода держал в руках.
— Конечно, богатый, — усмехнулся Борода, — только очень богатые могли носить такие замечательные башмаки… На, возьми!..
Он швырнул башмаки к ногам старика. Старик быстро нагнулся, схватил их и стал торопливо надевать, подпрыгивая на одной ноге.
— А ты запомни, — обратился Борода к парню с разбитым лицом. — Мы не бандиты и не разбойники. Мы исследователи… Исследователи — это значит ученые… Мы должны вернуть то, что они, — он кивнул на старика, — потеряли. Это очень трудно, но другого выхода у нас нет. Ты понял?
— Понял, — сказал парень, всхлипывая и размазывая по лицу кровь и сопли.
— Вот и хорошо, — кивнул Борода. — Так расскажи нам, — продолжал он, обращаясь к старику, — расскажи, как все это получилось?
— Я ничего не знаю.
— Не всегда же люди скрывались в пещерах и не могли выходить на солнечный свет!
Старик молча разглядывал пряжки на своих башмаках.
— Я ведь могу заставить тебя говорить…
— Я ничего не знаю, клянусь вам.
— Мы поклялись не верить ничьим клятвам, даже своим собственным… Сколько времени ты живешь там внизу, под этими развалинами?
— Как помню себя..
— Сколько же лет ты себя помнишь.
— Не знаю… Много…
— Десять, двадцать, пятьдесят?
Старик молча пожевал тонкими губами.
— Меньше, но я не знаю… Я не веду счет годам… Зачем? Время остановилось.
— Это вы остановили его — ты и те другие, кто носил такие же башмаки на меху. Вас давно надо было уничтожить всех, как взбесившихся псов… А вы зарылись в норы и бормочете про остановившееся время…
— Кончай, Борода, — глухо сказал Одноглазый. — Это ни к чему. Давай его мне, и я проверю, сохранились ли какие-нибудь воспоминания в его гнилом мозгу.
— Не надо, — закричал вдруг старик, — я скажу, что помню. Все… Ничего не утаю… Зачем мне скрывать! Я ни в чем не виноват.