За границами легенд
Шрифт:
Знаешь, где-то в чужом краю
Я увидел, как солнце плачет.
И с тех пор я уже не пою:
Я всё думаю, что это значит?
Мне припомнились ссадины и синяки на руках синеглазой, на её ногах от ступней до колен — поднять её подол не дерзнул — и мука в её глазах, обращённых ко мне, и вспыхнувшая в них надежда.
Знаешь, в мире никто другой
Солнца
Почему же я, а не иной?
Я такой чести не ожидал.
А она была так красива!..
Знаешь, его нежный свет,
Как улыбка Творца греет мир,
Либо солнца совсем уж и нет,
Либо светит сквозь туч сыр.
Раздобуду тут еды — и посмотрю, как там эта путница:
Знаешь, где-то в чужом краю
Я услышал, как солнце плачет
И теперь я совсем не пою,
А всё думаю, что это значит.
Знаешь, боль с ним хочу разделить,
Потому петь вообще разучился.
Люди вздумали меня осудить,
Будто «дерзкий певец загордился».
Знаешь, я блуждаю один.
Я забросил свои инструменты.
И раздумье — мой господин.
И другим несут комплементы.
Знаешь, где-то в чужом краю
Я увидел, как солнце плачет.
И с тех пор я уже не пою:
Я всё думаю, что это значит?
Знаешь, столько веков прошло,
Что считать их мне надоело.
Солнце жизни моей не зашло
И совсем не стареет тело.
Знаешь, мир я весь обошёл,
Видел море судеб людей
И счастливых мало нашёл
Средь простых и королей.
Знаешь, где-то в чужом краю
Я услышал, как солнце плачет.
И сегодня тебе, друг, спою:
Так как понял, что это значит.
Знаешь, я теперь не молчу.
Ваших денег за песни не нужно.
Ничьих слёз видеть я не хочу
И живу вместе с солнцем
Знаешь, его нежный свет
Как улыбка Творца греет мир.
Льются песни мои в ответ —
И пронзают несчастий тир.
Знаешь, где-то в чужом краю
Я увидел, как солнце плачет.
Чтоб людей веселить, я пою.
Так как понял, что это значит.
Когда допел последнее слово, обнаружил, что все слушатели погрустнели: моя печаль отозвалась на струнах их душ, сыграла там ту же мелодию, что звучала в моём сердце. Рыжеволосая женщина и вовсе разрыдалась: не то прониклась моей песней, не то она ей напомнила о чём-то плохом. А у неё и без того жизнь несладкая.
Вздохнув, я принялся рассказывать им байки и травить анекдоты. Цель поставил перед собой: рассмешить эту несчастную женщину, чтобы она хохотала от души, позабыв про свои несчастья хотя бы на несколько мгновений. Все прочие развеселились довольно-таки быстро, а её тоска воевала с моими шутками несколько часов. Впрочем, наконец-то и она засмеялась. Видя, как посветлели глаза этой селянки, слыша её искренний смех, испытал большое удовольствие. Такое глубокое, которое редко появлялась, только тогда, когда я видел, что радуются самые мрачные мои слушатели, самые неподатливые из них. Счастливое лицо нелюбимой всеми селянки необычайно вдохновило меня: я говорил, говорил без остановки, выуживая из памяти самые драгоценные свои шутки, а так же походу создавая новые, пока не охрип. А это случилось уже вечером, когда сумерки начали сглаживать очертания слушателей, зданий, заборов и деревьев.
Счастливые люди почти все принесли мне по пять-десять мелких монет, старенькую вязанную шерстяную безрукавку и кой-какую еду. Получился приличный свёрток, в который все дары не влезли: кто-то отдал мне новенький мешок. Затем староста утащил меня к себе и усердно пичкал ужином, пока его жена и дочери: вдова, замужняя и только-только созревшая, а так же две девчонки без устали на меня пялились, к зависти матери хозяина и негодованию зятя. Двум мальчишкам, сыну зятя и самого хозяина было всё равно. Я наелся овощей, ягод и варенья, соврал, что сладкое почитаю более чем мясное. От двух больших блюд: с холодцом и с жаренной курицей так сильно воняло мясом, что едва сумел скрыть своё отвращение. А квас у хозяйки был чудесен. Я упился им до того, что более ничего в меня не влезло. А на улицу меня выпустили очень неохотно, как будто боялись, что там с верёвками ждут соседи, желавшие приютить рассказчика у себя.
Мне предложили дать свечку или проводить до нужного строения, но я честно объявил, что найду его по запаху: и хозяин вернулся в дом.
Ночь была безлунная, тёмная. Вдруг на другом краю деревни кто-то отчаянно вскрикнул. Что-то зашуршало, кто-то тихо выругался. Первый голос молодой, женский, второй, постарше и мужской.
Вздохнув, я бесшумно перемахнул через забор. И наощупь, быстро, но аккуратно, двинулся сквозь волны темноты к источнику шума.
Мужчина так увлёкся лапаньем отчаянно брыкавшейся женщины, так присосался к её губам, мешая ей кричать, что моё появление и удар по спине заставили насильника растеряться. Я треснул его несколько раз, оторвал от пойманной жертвы и хорошо приложил об забор. Тихо потребовал: