Шрифт:
Перевод А. Н. Островского.
(Написана по мотивам пьесы И. С. Нечуй-Левицкого «На Кожемяках»)
Действующие лица
Прокоп Свиридович Серко — мещанин, владелец лавки.
Явдокия Пилиповна — его жена.
Проня — их дочь.
Секлита Пилиповна Лымариха —
Галя — ее дочь.
Свирид Петрович Голохвостый — промотавшийся цирюльник.
Настя,
Наталка — подруги Прони; манерны.
Химка — прислуга у Серко.
Пидора — поденщица у Лымарихи.
Степан Глейтюк — служил в наймах у Лымарихи, теперь — слесарь.
Марта — бубличница,
Устя — башмачница — гости у Лымарихи.
Мерония — живет при монастыре.
Двое басов.
Иоська — ростовщик.
Квартальный, шарманщик, мещане и народ.
Действие первое
Глубокий яр. Слева под горой хорошенький домик Серко с садиком, за ним забор и еще чей-то сад и домик, справа гора, забор, а дальше овраг. Вдали на горах виден Киев. Вечер.
Явление первое
Прокоп Свиридович и Евдокия Пилиповна сидят на лавочке у дома.
Евдокия Пилиповна. Ишь, как сегодня вечерню рано отслужили, еще и солнышко не зашло! А все оттого, что новый дьячок славно вычитывает.
Прокоп Свиридович. Чем же славно?
Явдокия Пилиповна. Как чем? Громогласно: словами, что горохом, сыплет.
Прокоп Свиридович. Верно, верно! Как пустит язык, так он у него, что мельничное колесо, только — тррр!.. И мелет, и обдирает разом…
Явдокия Пилиповна. А твой старый мнет, мнет, бывало, язык, что баба шерсть.
Прокоп Свиридович. Разве можно равнять этого щелкуна со старым дьячком! Тот таки читает по-старинному, по-божественному, а этот…
Явдокия Пилиповна. Заступается за свой старый опорок, видно, что табачком потчует.
Прокоп Свиридович. Так что с того, что потчует!
Явдокия Пилиповна. А то, что и в церкви табаком балуешь, словно маленький…
Прокоп Свиридович. Лопочи, лопочи, а ты заступаешься за нового потому, что молодой.
Явдокия Пилиповна. Еще что выдумай!
Прокоп
Явдокия Пилиповна. Вот уж не люблю, как ты начнешь выдумывать да говорить назло! (Отворачивается.)
Прокоп Свиридович. Ну, ну, не сердись, моя старенькая, это я пошутил!
Старуха, надувшись, молчит.
Не сердись же, моя седенькая!
Явдокия Пилиповна. Да будет тебе!
Прокоп Свиридович. Чего будет? Хвала богу, прожили век в добром ладу и согласии, дождались и своего ясного вечера… Да не зайдет солнце во гневе вашем…
Явдокия Пилиповна. Ладно, я уже на тебя не сержусь. Только не блажи.
Прокоп Свиридович. Нет, нет, не буду. А нам и правда жаловаться не на что: век прошел, горя не ведали, хоть облачка и набегали, от тучи господь уберег. Есть на старости и кусок хлеба, и угол.
Явдокия Пилиповна. Да ведь и поработали, рук не покладаючи.
Прокоп Свиридович. Так что ж! Кто радеет, тот и имеет! Непрестанно трудитеся, да не впадете в злосчастие. Лишь бы чужого хлеба не отнимать, да на чужом труде не наживаться!
Явдокия Пилиповна. Уж на нас, голубок, кажется, никто не может пожаловаться!
Прокоп Свиридович. А кто знает? Может, и нам зря перепала чужая копейка.
Явдокия Пилиповна. Как же без этого торговлю вести? Это уж пусть бог простит! Нам ведь надо было стараться: дочка росла единственная; на приданое-то нужно копить.
Прокоп Свиридович. Так-то оно так… И наградил нас господь дочкой разумницей.
Явдокия Пилиповна. И-и! Уж умны — прямо на весь Подол! Ну, да ведь и денег на нее не жалели: во что нам эта наука стала — страх! Сколько одной мадаме в пенцион переплачено!
Прокоп Свиридович. А за какой срок? Долго ли там пробыли?
Явдокия Пилиповна. Мало, что ль? Целых три месяца! Ты б уже хотел свое родное дите запереть в науку, чтоб мучилось до самой погибели.
Прокоп Свиридович. Я не о том; мне эти пенционы и не по душе вовсе, да коли деньги за год плочены, надо было за них хоть отсидеть.
Явдокия Пилиповна. Денег жалко, а дите так нет, что оно за три месяца исхудало да измаялось, хоть живым в гроб клади! Там мало того, что науками замучили, извели, так еще голодом морили! Дите не выдержало и домой подалось.
Прокоп Свиридович. Это ничего: дома откормились; одно только неладно…
Явдокия Пилиповна. Что еще? Уже снова блажить принимаешься?