За дверью

Белозеров Антон

Тимофей Пахомович перестал смеяться и произнес:

— Сейчас пообщаемся с молодежью и поедем в баньку. Там тебе будет и бассейн, будет и душ.

Захарий Ефимович посмотрел на свои наручные часы (они показывали начало шестого):

— А чего тут время терять? Поехали прямо сейчас!

— Час-полтора тут побудем, и поедем. Что же мы, зря Афанасия в магазин гоняли?

— Ладно, подождем, — Захарий Ефимович вздохнул и задумчиво проговорил: — Пойти что ли, тряхнуть стариной с молодежью?

— Сиди уж! — с

добродушной снисходительностью усмехнулся Тимофей Пахомович. — Мы своей стариной уже оттряслись. Пусть молодые меряются силой да удалью. А наше дело стариковское — направлять их энергию в надлежащую сторону.

В этот момент по телевизору начали показывать очередной блок новостей про цунами на островах Язвии и ураган на побережье Империки.

— Ишь ты, — снова как бы вслух подумал Захарий Ефимович, — вот так живешь, живешь, а потом — бах! — и прихлопнет тебя природа, как муху.

— А не надо быть мухами, — сказал Тимофей Пахомович. — Глупые люди и боблины не смогли предвидеть волну, а ведь был ее главный предвестник — отход воды от берега, как во время отлива. А в Новом Орлане сейчас творится то, что скоро и нас ожидает.

По телевизору показывали репортаж из Империки. Мелькали кадры, снятые с махолета, низко пролетающего над пострадавшим от урагана городом: упавшие деревья и частично разрушенные здания; разбитые и сожженные машины; банды темнокожих боблинов, безбоязненно грабящие магазины и роскошные особняки; люди, стоящие на крышах домов и размахивающие яркими тряпками, чтобы привлечь внимание; немногочисленные полицейские команды, безуспешно пытающиеся остановить разбой и насилие в городе.

— Империка гордилась своими законами и порядком, но теперь весь мир видит, что достаточно даже не самой большой катастрофы, чтобы вся цивилизованность рухнула, — с нескрываемым злорадством произнес Захарий Ефимович.

— У нас-то, пожалуй, было бы так же, — заметил Тимофей Пахомович. — Только ослабь немного кулак, и боблины сразу дичают и звереют. Людям надо всегда быть настороже, наготове…

— Люди ослабли, изнежились. Раньше люди весь мир подмяли под себя. А сейчас уступают его боблинам. Не те стали люди, что раньше, не те!

— Но не все! — возразил Тимофей Пахомович. — Многие, но не все. Я верю, что жив еще истинный дух людей — дух завоевателей, покорителей, строителей империй. Просто устали люди от трудов своих великих. А боблины этим воспользовались. Все эти разговоры про равноправие, терпимость, взаимоуважение — это все для того, чтобы усыпить дух человеческий, чтобы подчинить людей боблинам. И хорошо, что катастрофы напоминают: есть мы, и есть они. Есть человеческая культура и цивилизация, а есть боблинские животные инстинкты. И если мы их не будем держать вот здесь, — Тимофей Пахомович крепко сжал кулак, — то они нас сожрут.

Вернулся слегка запыхавшийся Афанасий. В каждой руке он принес по большому пакету,

в которых звенели бутылки, а поверх были уложены свертки с закуской. Пакеты он водрузил на стол и достал пару бутылок с прозрачной жидкостью:

— Вот, холодненькая! По морозцу пронес!

— Ох, хорошо! — оживился Захарий Ефимович. — Как раз вовремя!

Втроем они начали выкладывать и выставлять на стол продукты и напитки. Афанасий достал три стакана. Свертки раскрыли и оставили в них рыбу и хлеб.

Мужчины сели за стол. Тимофей Пахомович разлил прозрачную жидкость по стаканам.

— За наше здоровье! Жили и дальше жить будем!

Выпив и закусив, Афанасий кивнул на телевизор, по которому все еще шли новости:

— Вот ведь, что в мире-то делается!

— И не говори! — поддержал его Захарий Ефимович. — Я уж тут сказал Тиму, что вот так живешь и не знаешь, когда тебя природа накроет.

— И самое обидное, — подхватил Афанасий, — что от тебя ничего не зависит. Я еще понимаю, когда ты сам полез в пекло. Ты вроде как ко всему готов. А вот когда посреди мирной жизни тебя без всякой подготовки, без предупреждения…

Тимофей Пахомович, разливая по стаканам, перебил:

— А ты не будь рохлей, не будь лопухом! Будь всегда наготове!

Афанасий с сомнением покачал головой:

— Всю жизнь на пределе, как тогда, в джунглях?

— А как ты хотел? — Тимофей Пахомович поднял полный стакан. — Жизнь — это джунгли. Везде! И тут — особенно! Или ты жрешь, или тебя жрут. Давайте, не чокаясь, за тех, кто уже не снами!

Мужчины встали, не отрываясь, выпили полные стаканы. Постояли, помолчали, потом сели и начали закусывать.

В это время у входа в клуб остановился автомобиль. Из него вышел человек в военной форме примерно того же возраста, что и собравшиеся в дальней комнате мужчины. Я не разбирался в знаках различия родов войск и званий Колоссии, однако по отглаженному мундиру, по ярко блестевшим гербам Колосии на кокарде фуражки и на пуговицах, по начищенной обуви и по солидному кожаному портфелю решил, что это высокопоставленный штабной офицер. Человек спустился по ступенькам и открыл входную дверь.

 Захарий Ефимович сначала посмотрел на загоревшуюся красную лампочку, потом — на часы:

— Что-то рано… Еще только полшестого.

Афанасий быстро встал из-за стола и направился к входу в клуб. Должно быть, все решили, что раньше времени явился кто-то из молодых кандидатов. Вошедший военный и Афанасий одновременно открыли двери в большую комнату для теоретических занятий.

— Никифор Степанович! — удивленно-растерянно воскликнул Афанасий и остановился.

Названный человек быстро пересек комнату и приложил руку к фуражке в военном приветствии:

— Генерал Старопутов прибыл на встречу с однополчанами! И называй ты меня по-старому Ником, Афан!