Z — значит Зельда
Шрифт:
— Нам нужны эти деньги, Зельда, — добавил Скотт. Какая разница? Ты знаешь, что рассказ отличный, иначе они не взяли бы его. Вот что важно.
— Разве это важно? — спросила я у Джеральда, который сидел рядом со мной в кино. По другую сторону от меня — Сара.
Дело происходило в апреле, днем. В этот день, в эту неделю, в этот месяц мне всегда неспокойно, и я никак не могу попасть в ритм окружающего мира. Чувствую себя растерянной, напуганной, неприкаянной.
Я не обращала внимания на это состояние, искала оправданий, списывала его на нехватку сна, на раздражение из-за Скотта, на давление новых репетиций, которые рано или поздно могут принести мне новое предложение,
— Я так красиво танцевала вчера вечером, — призналась я Джеральду. — Я могла бы обеспечивать себя.
— Прости, что? — прошептал Джеральд, который пытался следить за событиями, разворачивающимися в фильме.
— Деньги. Я могла бы сама их зарабатывать.
— О чем ты говоришь? — Он нахмурился: странная, долгая, раздраженная гримаса.
— Прости. Просто размышляю.
— Ты не могла бы размышлять про себя? — дружелюбно просит он.
Я думаю, что люблю Джеральда. Наблюдая за ним, понимаю: происходит странное. Его рот какой-то неправильной формы. Его лицо как-то меняется — или виной всему темнота зала и отблески экрана?
Когда я снова повернулась к экрану, мне стало трудно сосредоточиться. Я моргала, но фигуры на экране продолжали сливаться во что-то огромное, плотное, с длинными ногами… Или это щупальца? Осьминог! Это осьминог, и он вылетает с экрана! Я нырнула на пол, не сомневаясь, что чудовище хочет схватить меня и унести.
— Помогите, — заскулила я.
Откуда-то издалека доносился голос Сары:
— Зельда, дорогая, Зельда, все хорошо. Она принимает лекарства?
— Откуда я знаю?
Еще голоса:
— Что происходит?
— Вызвать врача?
— Эта женщина пьяна?
— Нужно отвезти ее домой.
Ледяной пол холодил локти и колени. Меня трясло. Я позволила Джеральду поднять меня на ноги и отчаянно искала глазами признаки того, что я в безопасности.
— Осьминог…
— Какой осьминог? — спрашивает он.
Я решилась взглянуть на экран. Там разговаривали мужчина и женщина. Я узнала их — видела на афише фильма «Все отменяется».
— Все отменяется, — забормотала я все еще сквозь туман.
Сара взяла меня за руку.
— Да, именно так. Но мы вернемся и досмотрим, например, завтра. Ты вся взмокла, дорогая. Мы отвезем тебя домой и убедимся, что ты не заболела.
— Да, хорошо, спасибо.
Снаружи, в вечерней городской суете, дурман немного рассеялся, и к тому времени, когда мы доехали до квартиры, я чувствовала себя не столько напуганной, сколько смертельно уставшей. Но ужас впитался в мою кожу, и тело гудело от осознания, что я больше не управляю тем, что происходит у меня в голове.
— Я в порядке, правда, — убеждала я Мерфи. — Устала, но и только. Наверное, просто задремала.
— Дурной сон, — кивнула Сара. — Отдохни.
Но я действительно заболеваю. Заболеваю чем-то, о чем боюсь заговорить, чем-то, что наверняка уйдет, если я стану работать упорней, поднимать бедра выше, вращаться стремительней, двигаться четче.
Я танцую по утрам, я танцую днем, я брожу по улицам, сама не зная, чего ищу. Краски вокруг какие-то неправильные, слишком яркие. Музыка, живущая у меня в голове, крутится, как белка в колесе. Во сне я вижу балетные движения — субресо, су-су, ронд де жамб, релеве. И неважно, что в этом нет смысла, логики или сюжета. Теперь я это даже не замечаю. Все сливается воедино со сном, в котором я живу, с криками цветочников, с шатающимся тротуаром под ногами и вокруг меня, с отчаянным желанием получить внимание мадам, с ласками, обожанием — пожалуйста, должен же хоть кто-то любить меня, — и с
Я не могу дышать, не могу дышать, не могу…
Часть 5
— Не понимаю, при чем здесь «слава»? — спросила Алиса.
Шалтай-Болтай презрительно улыбнулся.
— И не поймешь, пока я тебе не объясню, — ответил он. — Я хотел сказать: «Разъяснил, как по полкам разложил!»
— Но «слава» совсем не значит: «разъяснил, как по полкам разложил!» — возразила Алиса.
— Когда я беру слово, оно означает то, что я хочу, не больше и не меньше, — заявил Шалтай презрительно.
— Вопрос в том, подчинится ли оно вам, — резонно заметила Алиса.
— Вопрос в том, кто из нас здесь хозяин, — уточнил Шалтай-Болтай. — Вот в чем вопрос!
Алиса вконец растерялась и не знала, что и сказать. Помолчав с минуту, Шалтай-Болтай заговорил снова:
— Некоторые слова очень вредные. Ни за что не поддаются! Особенно глаголы! Гонору в них слишком много! Прилагательные попроще — с ними делай что хочешь. Но глаголы себе на уме! Впрочем, я с ними со всеми справляюсь. Световодозвуконепроницаемость! Вот что я говорю!
Глава 48
— Ши-зо-фре-ни-я, — произнес Скотт тихо и осторожно, будто ступая среди осколков разбитого стекла.
Он сидел напротив меня за маленьким деревянным столиком в залитом солнцем салоне «Ле Рив де Пранжен», швейцарской лечебницы на берегу озера Женева. Между нами стояла шахматная доска, фигурки из слоновой кости заняли свои позиции и ждали приказов командиров. Он принес шахматы с собой из квартиры, которую снял в городе Лозанне неподалеку отсюда и где планировал жить, пока меня не отпустят. Скотти осталась на попечении гувернантки в Париже.
Я приехала сюда в мае, после недолгого пребывания в парижской клинике с остроумным названием «Мальмезон» [10] . Тамошние доктора прописали мне отдых и здоровое питание. Я выполнила предписания и пошла, как только почувствовала, что ко мне вернулись силы. И снова вернулась в танцевальную студию, чтобы наверстать упущенное. К сожалению, я принесла с собой и свои страхи, и вскоре у меня снова случился нервный срыв — настоящая катастрофа масштабов «Титаника». Сбитая с толку, сердитая, вымотанная, тощая, больная, испуганная и сломленная, я согласилась приехать сюда, в «Пранжен». Я бы согласилась на что угодно, лишь бы оно сулило облегчение.
10
От фр. «Mal maison» — «Дом больных». — Примеч. пер.
— Да, они сошлись на этом диагнозе, — кивнула я. — Слово означает «расколотый разум».
Скотт положил пальцы на ладью, провел по зубцам на верхушке.
— Да, я знаю. Мне сказал доктор Форел.
Доктора Оскара Форела, знаменитого психиатра и основателя лечебницы, пациенты — две дюжины женщин, все обеспеченные, с «нервными заболеваниями», как у меня, — за глаза называли «Надзирателем».
— И они не разрешают мне танцевать, совсем, даже просто выполнять упражнения. Говорят, что балет — это триггер. — Я сглотнула обиду, пытаясь не обращать внимания на ломку, которая мучила меня, как будто танцы были самым тяжелым наркотиком. — А как твои дела? Как ты съездил в Париж к Скотти?