Юродивая
Шрифт:
Так они жили в земле Даурской, в земле Опоньской сколь неизбывного времени?.. — она и не упомнит толком. Жили себе да жили. По-опоньски научились балакать. Золотые волосики дочки выгорали на Солнце, становились соломенными. Они ловили рыбу. Собирали мидий. Море давало им еду. Море пело им песни. Когда наступала зима, море покрывалось у берега наледью, салом, шугой. Поодаль от берега вставали длинными ледяными иглами торосы. Монахи из монастыря приносили им в корзинах ревень, яйца, репу, лук. Лук был лилового цвета, величиной с голову ребенка. Ламы сами выращивали его на любовно возделанных грядках. Ксения и дочь благодарили, низко кланялись.
Жизнь безумных диких городов, полная
И однажды под землей загрохотало. С неба посыпался огненный дождь, пылающие стрелы. Заклубились красные, черные тучи. Полетел по ветру пепел, забивая ноздри, глотки, легкие. Камни зашевелились под ногами. Расходилась и трескалась земля, и в расщелины вырывался из земного сердца черный огонь, растекался обжигающей лавой, курился бородатым паром. Дома шатались. Люди выбегали из-под крыш на волю, вставали в дверные проемы, в ужасе поднимали глаза к небу. Небо разгневалось на них. Небо видело их грехи. Мало, слабо они молились. Небу неугодны лентяи. Небо уничтожит того, кто зевает да спит. Великий Будда, помоги нам!
— Землетрясение! Екко-сан, Маюми-сан, землетрясение!.. Спасайтесь!.. Надо бежать в горы! Успеть убежать!.. Иначе поднимется цунами, и тогда все кончено!..
— В монастырь!.. Бегите в монастырь в горах!.. К ламам!.. Цунами туда не дохлестнет!.. Бегите!.. Бегите!..
Около Ксеньиного дома к колышку были привязаны две лодчонки. Ксения прижала к себе дочку. Лысый лама отвязал лодки, в одну швырнул Ксению с девочкой, в другую бросил тряпки и еду, что нашлась в доме.
— Скорее! Поплывем к пристани, к городу, к кораблям. Если землетрясение охватило все острова, я посажу тебя на большой океанский корабль, ты сумеешь уплыть! Тебя возьмут, тебя пожалеют, ты красивая… У тебя дочка… а я…
Лысый лама греб и греб, мерно взмахивая короткими веслами. Его медное косоглазое лицо блестело, все в соленых брызгах. Он жмурился, ладонью стряхивал соль, глотал ее, всхлипывал, отдувался, греб и греб дальше, вперед. Ксения сидела на корме с дочкой. На ее лице застыл страх. Губы улыбались и дрожали. Глаза горели. Море бурлило и клубилось под ней. Это было ее землетрясение. Это был ее карнавал. Ее безутешный праздник. Она не боялась ничего на свете: она перебоялась давно. Она боялась за дочь. Она молилась: губы ее шевелились. Дойдет ли ее молитва до Господа? До Иссы… до Будды?..
— Ом, ом, ом, — бормотал лысый лама, гребя и отфыркиваясь, — великая Ваджрадакини, приди и наставь копье твое с Севера…
Показались молы, пирсы, причалы, портовые огни, перемигивающиеся с огнями города, прилепленного к горам и скалам. Сосны шумели в вышине. Земля содрогалась толчками. Вылетали стекла из окон, разбивались. Кошки и крысы бежали по улицам вместе. Голосили женщины, таща за руки детей, прижимая к груди малюток. Старики увязывали скарб в узлы и баулы дрожащими руками. Небо багровело. Земля ходила ходуном. В зияющие щели в земной коре падали, валились железные повозки, люди, лошади, коровы, мельницы, вышки, башни. Крики поднимались до неба.
Холодное море вспухало синим, изумрудным. Далеко накапливался, рос угрюмый гул. Наливался силой. Мощнел. Ксения зажала руками уши. Лысый лама побелел, взмахивая веслами, его смуглоту как корова языком слизала. Ксеньина дочка сидела в лодке, широко раскрыв глаза, синие, как у матери, морские, чуть раскосые. Она впервые видела гибель мира. Она не представляла, что это так шумно, страшно и торжественно.
Лодка пришвартовалась к пирсу, рядом с которым качался на волнах корабль с маленькими иллюминаторами. Этот переплывет океан. Переплывет смерть. Этот надежный. Непотопляемый. Ему все цунами нипочем.
— Э-э-эй!.. Возьмете на борт женщину с ребенком!.. Одну женщину! С одним
Он сглотнул тяжело. Приподнял весло, ударил им о воду.
— …жена и дочь…
Возьмем. Конечно. Лезьте. Веревочная лестница спущена. Хватайтесь за нитяные ступени. Вверх. Так. Отлично. Не забудьте помахать рукой… ногой… своему спасителю. Никогда он не лежал в Райском саду, и никогда Ксения не рождалась из его ребра. Он просто монах. Лысый, загорелый дочерна, косой буддийский монах. Лама. Свою рыжую куртку стирает раз в году. Он очень любил нас. Он приносил нам в корзине драгоценную рыбу. Тунца. Фугу. Кету. Красную икру в стеклянных банках, перевязанных марлей. Он целовал мою дочь, нянчил ее, катал ее на коленях, на закорках. Лезьте, лезьте вверх! Без разговоров! Судно сейчас уйдет. Отдать швартовы! Что смотришь, маленький несчастный лама! Они уплывут. Они спасутся. А ты останешься один. Один. И цунами поднимется. Огромная, изумрудная, страшная, белопенная цунами, восстанет и сметет тебя, и захлестнет, и поглотит, и уничтожит, и люди забудут не просто тебя — забудут память о тебе.
Толчок! Обрушились дома. Громадное здание морского вокзала, выстроенное в виде пагоды, подломилось и рухнуло, подняв до неба тучу пыли и камня. Море колыхалось, бешенствуя. Мы уже на корабле. Нас ощупывают, нет ли на нас опасного — оружия, взрывчатки. На женщине, на девочке! Да вы с ума сошли. Девочка лет пяти, а то меньше. Накормите их! Уложите их спать в кают-компании!
Корабль плывет. Землетрясение было предсказано. Но предсказанию не поверили. Мама, мне совсем не хочется спать! А ты все равно спи. Пой себе колыбельную сама. Видишь, вода чернеет и краснеет, это людская кровь течет по ней, расплывается кругами, а мы уже плывем, уплываем, видишь, берег рушится, от города ничего не осталось, ничего не осталось, дочь, от нашего розового бумажного домика, где я варила тебе рис, где пела тебе песни рыбаков, где рассказывала тебе про мальчика, что играл на арфе, и про старого безумного больного царя, любившего его слушать, плакать от его священной музыки… А где наш лама?.. Нету больше нашего ламы, нету… Поплыл он дальше по морю, в другой монастырь — слышишь, звон доносится?.. это звон с небес, там, в облаках, тоже монастырь выстроен, там тоже сидят рядком монахи в красных и оранжевых одеяниях, раскачиваются из стороны в сторону и поют: «Будда, Будда, Гаутами Шакьямуни…» Мама, я хочу, чтоб он с нами!.. Он с нами, дочка, только он стал невидим, его нам не видно…
День плывут. Второй. Третий. На четвертый день поднялась огромная цунами. Мы взлетели на ее гребень. Нам сверху, со страшной высоты, стала видна вся маленькая земля, все игрушечное зеленое море. Мы сели на палубу и визжали от страха. Полетели вниз. Толща воды раздвинулась, как женские ноги. Далеко внизу блеснул жемчуг жизни. Вода падает, падает, рушится, и мы вместе с ней. Бог есть. Корабль, захлестнутый водой, выпрастывается наружу. Мачты поломаны. Стекла разбиты. С палубы смыты люди навек. Мы с дочкой остались. Мы крепко держимся за руки.
Мы непотопляемы! Мы плывем. Нас кормят кашей из корабельных котлов. Гороховым супом. Мы все говорим на разных языках. Мы не понимаем друг друга, но пытаемся любить и жалеть. Мы внутри ковчега. Мы звери. Нас спас старик — капитан. Он никогда не показывается на палубе. На капитанском мостике. Мы его не видим. Мы знаем: он — старик, и он мудрее всех нас. Мы его рыбы, его птицы. Его волки и его медведи. И он везет нас на новые земли, чтобы там мы могли побежать вон из ковчега на свободу. И забыть о нем. И плодиться и размножаться. А кто бесплоден — пусть, сойдя на берег, рыдает в одиночестве. Пусть нянчит чужих детей.