Юрка
Шрифт:
Он побрел прямо по песчаному берегу залива, пока еще не зная, куда идти. Он шагал без цели, уходя только от дома, подальше от обиды и незаслуженного оскорбления.
Мутным блеском отсвечивала вода залива, гладкая и тусклая, точно громадный глаз, затянутый бельмом. Тихо всплескивала она в равномерном движении о камни, словно слегка вздыхая во сне. Тихой, спокойной казалась вода. Юрка невольно вспомнил об утопленниках, навеки успокоившихся в темном просторе. И таким заманчивым показался этот покой; Юрка подумал, что хорошо было
Он приостановился даже. Тихие всплески, казалось, шептали о смерти, манили. Они рисовали в воображении мальчика картину того, как найдут через несколько дней его тело, посиневшее и распух шее… Никто не узнает в нем Юрку, и его похоронят, наскоро запихнув в простой гроб… А может быть, узнают… Может быть, о смерти услышат Ихтиаровы…
Но дальше Юрка не мог думать об этом – мешали слезы.
Чтобы заглушить волнение, он пошел дальше. Постепенно мысли о смерти рассеялись. Юрка решил, что было бы глупо утонуть.
«Они бы могли подумать тогда, что я и вправду вор и со стыда утопился. Нет, этого нельзя. Поживем, и, может быть, когда-нибудь правда-то узнается».
Это «когда-нибудь» представлялось очень далеким. Юрке казалось, что случится оно тогда, когда он вырастет, станет большим. Он будет тогда точь-в-точь как Александр Львович, и они встретятся. Тогда поневоле поверят.
– А пока пусть. Заживем как жили, – вслух раздумывал мальчик. – Но куда теперь пойти? На Гутуевку, что ли?
Больше некуда было. Только в порту, в этом великане, дышащем жизнью и мощью, мог найти Юрка уголок. Его, конечно, приютит та же старая баржа, которая не раз давала ему ночлег.
– По-старому заживем, – рассуждал Юрка, уже увереннее шагая по берегу. – Хватит господской жизни… Вот Саша только…
При воспоминании о друге больно сжалось сердце.
– Да… Саша, – печально проговорил он. – Жалко его… А так всех…
Он махнул рукой, точно все остальное было ему безразлично. Но он только храбрился и не хотел поддаваться, отчаянию, которое чуть ли не с каждым его шагом все больше и больше наполняло душу.
Становилось холодно. Дождь не переставал и, унылый, однообразный, мочил не спеша, точно зная, что жертва не уйдет от него.
Легкая куртка промокла насквозь. Дрожь пробегала по телу. По мокрым волосам непрерывно скатывались за воротник холодные капли. Руки неприятно коченели.
Сперва, благодаря сильному волнению, Юрка не замечал холода и дождя, но теперь, когда напряжение прошло, он затрясся, точно в лихорадке.
Появилась неприятная боль в голове… В боку сильно кольнуло… раз… другой. Пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание… Зубы отбивали мелкую дробь.
Юрка шел долго без передышки и теперь почувствовал сильную усталость. Кроме того, началось болото, и ноги вязли в нем по колено, совершенно коченея от холода.
Юрка хотел выбрать для отдыха местечко посуше, но всюду, куда только ни ступал, натыкался
Наконец впереди показалась какая-то черная неровная тень. Юрка направился к ней и после долгих трудов очутился возле кустов. Он прямо упал под ними, усталый, весь разбитый и больной.
Здесь, на бугорке, было капельку суше, хотя теперь это уже не имело никакого значения для промокшего насквозь беглеца. Только немного уютнее казалось здесь, среди кустов, не так одиноко. Они скрашивали слегка печальную пустоту ночи и болота.
Юрка вплотную прижался к кустам. Голова болела, и в ней стоял странный шум, точно вокруг было не болото, а гудящий работой порт. Тело дрожало и тряслось, и по временам сильная боль пронизывала левый бок.
Юрка уже не мог думать ни о чем. Только какие-то обрывки, перепутанные и странные, яркими картинами проносились в памяти.
Он закрыл глаза и сжался в комок. Голова, казалось, налилась свинцом и клонилась вниз. Отяжелевшие веки закрывались сами собой…
В глазах замелькали круги, огненные искры, целые гирлянды причудливых цветов… Запрыгали и закружились, точно в каком-то сумасшедшем танце, под тяжелый шум в ушах… Звуки извне перестали достигать слуха, и Юрка не слышал уже шелеста дождя в кустах… Стало будто теплее…
Он крепко стиснул зубы.
И вдруг почудилось ему, что он дома, в даче над заливом. Рядом с ним Саша. Они сидят, прижавшись друг к другу, и читают любимого Робинзона. Тут же и Виктор Петрович с Александром Львовичем играют в шахматы.
Все мирно, тихо и хорошо кругом. Вдруг в комнату входит Фёкла. Она зло смотрит на детей и постепенно превращается в страшное чудовище, скалит зубы и кидается к Юрке…
Мальчик в страхе открыл глаза. Темная, непроглядная ночь окружала его и плакала мелкими слезинками.
Кто-то шевелился возле него. Юрка хотел приподняться, но слишком тяжелым стало тело… А между тем кто-то бродил возле, большой и черный… Мягко ткнул его в бок, обошел кругом, чем-то влажным и теплым провел по лицу и шарахнулся в сторону… Потом неподалеку раздался дикий вой…
Юрка совсем не испугался. Странное отупение и равнодушие охватили его. Двигаться он не мог, да и не хотелось.
– Волк, – подумал он. – Ну и пусть… Хоть сгрызет сразу…
И, когда снова пришел кто-то мохнатый, он только тихо прошептал:
– Прощай, Саша… Ну…
Мысль оборвалась как-то сама собой, и что-то замечательно теплое и приятное окутало тело…
Глава Х
Открытие Саши
Александр Львович поздно вышел в столовую. Чай уже три раза подогревали, поджидая его. Эмма Романовна, как-то особенно задумчивая, сидела на обычном месте. Саша, бледный, печальный, стоял у окна, рассеянно следя за каплями дождя, катившимися по стеклам, и на лице его виднелись следы слез.