Юрий Гагарин
Шрифт:
— Вы бы хоть на часок прикорнули…
Евгений Анатольевич только это и сказал и пожал плечами.
— Так вы «за»? — переспросил Королев. — Ну да ладно, еще есть время подумать. Впрочем, теперь уже не то что прилечь, присесть будет некогда. Пойду под душ — к ракете.
— Через полтора часа начну будить ребят, — сказал Евгений Анатольевич, и они разошлись.
Это утро двенадцатого апреля озарилось словно бы солнечным взрывом. И время сразу убыстрило свой бег, устремилось к предельной черте старта. Движением этих, все ускоряющихся секунд теперь определялся ритм заключительных работ на фермах обслуживания у ракеты, в бункере управления, у различных
Гагарина и Титова одевали к полету. Собственно, Титов уже был облачен. Дублера решили одеть первым, чтобы меньше парился в доспехах Юрий. Все по порядку: тонкое белое шелковое белье, теплый лазоревый гермокостюм, а поверх него — ярко-оранжевый капроновый, похожий на комбинезон. Юрий потопал ногами в кожаных черных ботинках, примерил перчатки на металлических герметизирующих манжетах, не удержался от шутки:
— Надежно, выгодно, удобно…
Но был как никогда сдержан, сосредоточен — и какая-то очень серьезная дума уже затенила открытость веселого взгляда.
Вот и шлем надет с прозрачным забралом — и совсем уже не узнать его прежнего в громоздком неземном обмундировании.
Юрий, неуклюже разминаясь, встал с кресла, сделал несколько шагов, наклонился, поводил плечами, снова сел. Но пора было отправляться к автобусу. И тут обратили внимание, что на гермошлеме на белой полосе надлобья нет никакой надписи. Быстро кто-то прибежал с баночкой золотистой краски, макнул кисточкой и тщательно вывел: «СССР».
— Гагарин, Советский Союз, — усмехнулся Юрий. И все поглядывал на дверь, нетерпеливо кого-то ожидая.
В этот момент появился Королев.
— А что, дельное предложение! Чтобы вся планета знала и видела, чьей страны гражданин…
Гагарин повеселел.
— Как настроение, Юрий Алексеевич? — спросил Королев.
— Отличное! А как же иначе, Сергей Павлович?
Королев подошел совсем близко, дотронулся до гермошлема, заглянул прямо в глаза.
Гагарин ответил улыбкой:
— Сергей Павлович, да не беспокойтесь… Все будет хорошо… Отлично будет!
И, понизив голос, повторил доверительно:
— Уверяю вас, честное слово.
— Ну-ну, — с усилием улыбнулся Королев. — А кто же сомневается?.. Я иначе себе и не представляю…
Вперевалку Юрий пошел к голубому автобусу и тут вдруг, словно только сейчас осознав неповторимость происходящего, все кинулись за ним, начали пожимать руки, трепать по спине, по плечам… И когда после переезда на стартовую площадку Гагарин, поддерживаемый Евгением Анатольевичем, спустился по ступеньке из распахнутой дверцы автобуса, что-то остановило его на несколько минут, заставило задержать официальный рапорт членам Государственной комиссии, которые ожидали в десяти шагах. Юрий обернулся к друзьям, неуклюже приблизился к одному, другому, стукнулся шлемом о шлем с Германом Титовым и, не в силах высказать переполнявших чувств, только раскинул руки, показывая, как хотел бы всех сразу обнять.
— До встречи на Земле, родные мои!
И затем, по-военному поворотясь, пошел для рапорта.
— Товарищ председатель Государственной комиссии, летчик-космонавт старший лейтенант Гагарин к полету на первом в мире космическом корабле-спутнике
— Счастливого пути, желаем успеха! — услышал он в ответ.
И пошел к ракете, уже не как старший лейтенант Гагарин, а как сын планеты Земля — что-то вселенское виделось в его валком, напористом шаге. Он шел молча, повторяя про себя слова, которые скоро раздадутся над всей планетой.
«Дорогие друзья, близкие и незнакомые, соотечественники, люди всех стран и континентов! Через несколько минут могучий космический корабль унесет меня в далекие просторы Вселенной. Что можно сказать вам в эти последние минуты перед стартом?..»
Слушали, замерев, люди, обнажившие головы на площадке возле ракеты, слушала степь, склонясь травами и покачивая головками тюльпанов, слушала река в переливах утренней ряби, слушали далекие снежные горы, слушали моря, вздыбив штормовые валы, слушали леса с приумолкнувшим щебетом в свитых гнездах, слушали пустыни, ледяные поля Арктики и Антарктиды, слушали джунгли тропиков — звери прядали ушами, птицы зависали в полете, неподвижно раскинув крылья…
«Вся моя жизнь кажется мне сейчас одним прекрасным мгновением. Все, что прожито, что сделано прежде, было прожито и сделано ради этой минуты… Первым совершить то, о чем мечтали поколения людей, первым проложить дорогу человечеству в космос! Назовите мне большую по сложности задачу, чем та, что выпала мне. Это ответственность не перед одним, не перед десятком людей, не перед коллективом. Это ответственность перед всем советским народом, перед всем человечеством, перед его настоящим и будущим. И если тем не менее я решаюсь на этот полет, то только потому, что я — коммунист, что имею за спиной образцы беспримерного героизма моих соотечественников — советских людей. Я знаю, что соберу всю свою волю для наилучшего выполнения задания. Понимая ответственность задачи, я сделаю все, что в моих силах, для выполнения задания Коммунистической партии и советского народа… Сейчас до старта остаются считанные минуты. Я говорю вам, дорогие друзья, до свидания, как всегда говорят друг другу, отправляясь в далекий путь. Как бы хотелось вас всех обнять, знакомых и незнакомых, далеких и близких… До скорой встречи!»
Постой, Юрий, остановись на мгновенье, мы хотим посмотреть на тебя, которого вскоре назовут Колумбом Вселенной.
Запомним это теплое марево, плывущее над Байконурской степью.
Взглянем на тебя, Юрий Алексеевич Гагарин, из пятисотлетней давности, а может быть, будущности? Сравним с теми, чьих лиц уже не помнит никто.
К Гагарину опять подходили. Уже у самого лифта обнимали, пожимали руки. И последним, кто оказался рядом, был Королев. Он взял высунутую из обшлага скафандра руку в свою правую, для крепости, размахнувшись, прихлопнул сверху левой, хотел поцеловать Юрия, но только ткнулся неловко шляпой в гермошлем и заторопил, заторопил, как отец сына, на грустном прощании, когда затянувшаяся пауза грозит выплеснуться слезами.
— Ну, давай, давай, Юра, пора… Нужно садиться, сынок…
И все же, на секунду попридержав, притянул Гагарина к себе и что-то прошептал ему на ухо.
Лифт взмыл к вершине ракеты. Двое сопровождавших подвели Гагарина к кораблю, помогли подняться, закинуть ноги за обрез люка и уложили в кресло.
Олег Генрихович заглянул сверху.
— Ну как, нормально?
— Как учили, — ответил Юрий, приподняв обшлаг с зеркальцем, — голову повернуть он уже не мог и только таким способом взглянул на отражение «замыкающего» в многотысячной шеренге людей, готовивших полет.