Юрген
Шрифт:
Юрген посмотрел на тень, и она вызвала у него отвращение.
— О, Матушка Середа! — воскликнул Юрген. — Целый год твоя тень ходит за мной по пятам. Много стран мы посетили, и много достопримечательностей мы видели. И под конец все, сделанное нами, есть лишь рассказанная история. И эта история не играет никакой роли. Так что я стою там, где стоял в начале своего зашедшего в тупик путешествия. Твой подарок ничем мне не помог, и мне наплевать, молод я или стар. И я потерял все, что оставалось у меня от матери и материнской любви, и я предал материнскую гордость, и я устал.
Тут
— Ты очень хитро льстил мне, Юрген, ибо ты чудовищно умный малый. — Вот что сухо сказал голос.
— Огромное число людей могли бы сказать это с полным правом, — заявил Юрген, — однако я догадываюсь, кто это говорит. Что касается лести, крестная, то в Глатионе я лишь шутил. По сути, я старался объяснить именно это в тот миг, когда заметил, что твоя тень, по-видимому, интересуется моими праздными замечаниями и записывает их в блокнот. О нет, могу тебя уверить, я торговал совершенно законно и вел дела повсюду честно. Что касается остального, я действительно очень умен. С моей стороны было бы глупо это отрицать.
— Тщеславный глупец! — сказал голос Матушки Середы.
Юрген же ответил:
— Возможно, я тщеславен. Но я несомненно умен. А более несомненный факт состоит в том, что я устал. Посмотри, я по всему свету занимался любовными похождениями в мишуре и блестках взятой взаймы молодости. И я рискнул побывать в краях, не посещаемых другими людьми, играя в чувства с женщинами и приводя в движение государственные механизмы. И я упал в Ад и взошел в Рай, и я втихомолку залез на место Самого Господа Бога, и нигде я не нашел того, чего желал. Даже сейчас не знаю я, в чем состоит мое желание. Но знаю, что мне нельзя снова стать молодым, кем бы я ни показался остальным.
— На самом деле, Юрген, молодость ушла из твоего сердца за пределы досягаемости Леших. И самым кратчайшим путем ты можешь вновь обрести молодость, ведя себя, как ребенок.
— Крестная, но обуздай же свои инстинкты и все прочее и говори со мной более откровенно! Милостивая государыня, между нами не должно быть тайн. На Левке, как сообщали, ты была Кибелой, великой Рее Деа, владычицей всего осязаемого. На Кокаине о тебе говорили как об Асред. А в Камельяре Мерлин назвал тебя Адерес, темной Матерью Малых Богов. Но у тебя дома, в лесу, где я впервые имел честь с тобой познакомиться, крестная, ты сказала мне, что ты — Середа, все обесцвечивающая и управляющая всеми средами. Теперь эти загадки меня бесят, и я желаю, чтобы ты открыла мне, кто ты такая.
— Возможно, я — они все. Между тем я отбеливаю и рано или поздно выбелю все. Возможно, однажды, Юрген, я даже обесцвечу твое дурацкое понятие о самом себе.
— Да, да! Но только между нами, крестная, не твоя ли тень мешает мне разделить полностью соответствующее чувство, можно сказать, дух случая, и крадет из моей жизни ту «изюминку», которую другие явно находят? Ты же знаешь, что это так! А что касается меня, крестная, я люблю шутку так же, как любой из живущих на свете людей,
— Позволь, я скажу тебе кое-что по-простому, Юрген! — Невидимая Матушка Середа откашлялась и заговорила с явным возмущением.
— Крестная, извини меня за откровенность, но я не думаю, что очень тактично говорить о подобном, и уж конечно не с такой прямотой. Однако, опуская рассмотрение проблем щепетильности, давай вернемся к моему изначальному вопросу. Ты дала мне молодость и все, относящееся к молодости. И вместе с ней дала, по-своему шутливо, — что никто так от души не оценит, как я, — тень, воспроизводящую все не совсем достоверно, которой нельзя полностью доверять и с которой нельзя встретиться открыто. Теперь — как ты, надеюсь, понимаешь — я распознал эту шутку и ни на миг не отрицаю, что это шедевр юмора. Но, в конце концов, в чем ее суть? В чем смысл?
— Возможно, нигде нет никакого смысла. Мог бы ты посмотреть в лицо такому истолкованию, Юрген?
— Нет, — сказал Юрген. — Я смотрел в лицо богу и дьяволу, но этому смотреть в лицо не стану.
— И я, имеющая так много имен, не стала бы. Ты шутил со мной. А я шучу с тобой. Вероятно, Кощей шутит со всеми нами. А он, без сомнения, — даже Кощей, создавший все таким, какое оно есть, — в свою очередь, предмет насмешек и каких-то более крупных шуток.
— Он, определенно, может им быть, — сказал Юрген, — однако с другой стороны….
— Об этом я ничего не знаю. Откуда? Но, по-моему, все мы принимаем участие в движении, перемещении и обдуманном использовании вещей, принадлежащих Кощею, — таком использовании, которого мы не постигаем и не способны постичь.
— Возможно, — сказал Юрген, — но тем не менее!..
— Наподобие шахматной доски, на которой фигуры двигаются по-разному: кони скачут вбок, слоны ходят по косой, ладьи наступают по прямой, а пешки с трудом ковыляют с клетки на клетку — каждая по воле играющего. Нет видимого порядка, для стороннего наблюдателя — полная неразбериха. Но для игрока в положении фигур имеется некий смысл.
— Не отрицаю этого. И все же нужно допустить…
— И, по-моему, происходит так, словно у каждой фигуры, даже у пешек, собственная шахматная доска, которая движется, когда движется фигура, и на которой она передвигает фигуры сообразно своей воле в тот самый момент, когда волей-неволей передвигается сама.
— Может, ты и права. Но даже при этом…
— А Кощей, направляющий это бесконечное движение марионеток, вполне может быть бесполезным, разоренным королем в какой-то более крупной игре.
— Несомненно, я не могу тебе возразить. Но в то же самое время!
— Так это перекрестное многократное движение доходит до того предела, где его еще может ухватить мысль; а за этим пределом движение продолжается и дальше. Все движется. Все движется непостижимо и под звуки смеха. Ибо все движется в соответствии с высшей силой, понимающей смысл движения. И каждый двигает перед собой фигуры в соответствии со своими способностями. Так что игра бесконечна и беспощадна. А где-то над головой веселятся, но это очень-очень высоко.