Юность Маркса
Шрифт:
Борцы за хартию оттеснили полицию и бросились к ратуше. Факелами они поджигали дома ненавистных лавочников. Пламя свирепо пожирало город.
Отчаяние рабочих, казалось, не знало предела. Они врывались, ломая витрины и двери, в магазины, хватали тюки товаров, мебели и тащили их на Буль-Ринг — жечь.
Со времен расправы с ведьмами и колдуньями, со времен чумы Бирмингем не видел более хищных и могучих костров на общинном лугу. Бурое зарево развевалось в небе беспощадным флагом революции. Тщетно пытались звонкие пожарные команды пробраться к пламени. Их гнали прочь. Огонь
— На, жри! — беззвучно бормотал он, бросая огню мясо.
Туша зашипела, охваченная пламенем, и запах свежего поджариваемого мяса разнесся вместе с дымом. Безотчетные слезы выступили на глазах старика. Сколько раз он мечтал об этом запахе! Как давно он ничего не ел, как устал!
Его оттеснили.
Ковры, нераспечатанные ящики колониальных товаров, столы, детские колыбельки, обшитые атласом, даже один барский удобный дубовый гроб были преданы сожжению.
— Смерть тиранам!
Шустрое пламя расползалось по траве. Не прошло и часа, а земля Буль-Ринга казалась вытоптанной, точно стада прошли по ней. Костер становился все величественнее, все багровее. Столбы дыма рвались выше и плыли тучами по небу. Еще громче звучал марш:
Звучит над землею свободы труба, Весь мир содрогается вдруг. Развернуто знамя — то знамя борьбы, Толпятся народы вокруг.Мэр, фабриканты, торговцы бежали из города так поспешно, точно средневековый мор гнался за ними по пятам. Только военное командование и войска оставались и выжидали своего часа. Когда погас последний костер Буль-Ринга, смолкли набаты, догорели подожженные дома и зарево на небе растворилось в лучах зари, Пауль взял за руку обессилевшего Джона и увел его с общинного луга. Закутал покорного старика в свой плащ и, нахлобучив ему цилиндр, посадил в свою коляску рядом с собой и вывез из города.
— Куда ты меня? — спросил вяло Джон, когда Бирмингем остался далеко позади.
— Не пройдет и часа, — ответил студент, — как начнутся аресты. Ты будешь осужден как поджигатель, бунтовщик, грабитель. Поэтому сиди смирно и надейся на меня, старый воин. В Манчестере я пристрою тебя куда-нибудь. Авось улизнешь от английской юстиции. Эта слепая дама становится весьма зрячей, когда имеет дело с рабочими. Она блудлива и сговорчива. Если надо, охотно засвидетельствует и то, чего не было.
Снова после долгих лет отсутствия Джон попал в Манчестер. Все было здесь таким же, как в дни, когда крытый фургон более полустолетия тому назад привез партию маленьких невольников. По-прежнему исхудалыми, дурно одетыми, бесконечно обездоленными выглядели встречавшиеся на улице рабочие. По-прежнему у контор найма тянулись длинной серой лентой дети и взрослые и у церквей клянчили милостыню старухи, не нужные фабрикам.
Старик приуныл. Пятьдесят лет прошли стороной. Выросли дома, замостились
— Как сэру будет угодно, — обратился, упрямо выпятив губу, старик к Паулю, — а только я до конца жизни буду бороться за всеобщее избирательное право.
_ К сожалению, ключ счастья не в этом замке, старина. Прошу не величать меня сэром, милорд, — добавил студент и досадливо и шутливо.
— Стар менять привычки. Сэр не из нашего сословия.
Наутро бывший ткач и ножовщик пошел по адресу, старательно выведенному на конверте рекомендательного письма рукой Пауля.
Контора бумагопрядильного дела «Эрмен и Энгельс».
«Эрмен и Энгельс», улица Королевы, направо от моста», — повторял про себя Джон.
Он прижимал упругий добротный конверт к старенькому сюртучку, чтоб не промок. Моросил едва приметный дождь, липкий, как слюна. Ланкаширское небо бурой черепичной крышей покрывало город. Туман я?ег горло Джона, прокрадывался под сбившуюся ткань его одежды, шнырял, мокрый, щекочущий, по старческому телу, вызывая зуд и озноб. На мосту старик остановился, отхаркнулся, плюнул в воду, унылую, грязную, как небо, как мостовые и непросыхающие дома.
Внезапно Джон усомнился, удобно ли служить ему, прирожденному англичанину, иностранцам? Он вспомнил всех господ, на которых работал. Страйс грозил, что на места белых рабочих выпишет негров из Африки:
— Они неприхотливы, как мыши.
Один за другим перед стариком проходили фабриканты, управляющие конторами, надсмотрщики. Никогда они не спрашивали о национальности рабочего.
— Черта взяли бы на службу… Машина — дело рук сатаны.
Джон с сердцем сплюнул и долго, пытливо следил за белым кружевным комком слюны, который уносила вода.
«Вода засосет. Л меня куда потянет? Засиделся ты на свете, старый, облезлый петух. Твое место было на виселице вместе с Меллором».
Решительно старик был не в духе.
В конторе «Эрмен и Энгельс» было тепло, чисто, тихо. Бородатый и рябой сторож проводил Джона к молодому невзрачному клерку.
Джон подумал, что сторож похож на него самого, а клерк, веснушчатый и красноглазый, — на Вилли Бринтера. Эти наблюдения придали рабочему храбрости. Он подмигнул рябому старику, а клерку заявил, что письмо отдаст только лично господину Энгельсу. Тот не стал спорить, почесал пером за оттопыренным ухом и, пососав палец, погрузил глаза-веснушки в толстую, мрачную, как реестр смертей, книгу.
— Если вы насчет работы, то без того, чтоб не поговорить, господин Энгельс не наймет и не откажет, — авторитетно пояснил сторож и повернулся к двери.
Спустя час непроницаемый клерк оторвался от книги, снова почесал пером голову, встал, оправил углы фрака, зигзагообразно пересек комнату, точно взбираясь на гору. У дверей в хозяйский кабинет он поклонился, отставив ногу, глотнув воздуха и — весь угодливость и послушание — вошел. Джон следил за ним и даже попятился перед изогнутым, круглым его задом.