Юноша

Левин Борис Наумович

Сперва может показаться, что этот прием понадобился автору лишь для того, чтобы внести в повествование элемент абсолютной, документальной достоверности. Он словно бы говорит этим эпизодом читателю: ты думал, что Александр Праскухин — плод моей художественной фантазии? Ничего подобного! Это — совершенно реальный человек, которого я лично знал, с которым был хорошо знаком еще со времен гражданской войны.

Но чем дальше, тем очевиднее становится, что этот эпизод несет в романе еще и иную, более важную смысловую нагрузку:

«Оставив вестового в штабе батальона,

мы с Праскухиным пешком пошли на позиции. Мне было восемнадцать лет. Солнце стояло в зените. На ляжке у меня висел девятизарядный парабеллум… Мы шли и всю дорогу разговаривали. Больше говорил я… Я поспешно дал ему понять, что мной прочитано изрядное количество политической литературы, что я разбираюсь в философских вопросах, а кое с чем и не согласен. Я вскользь намекнул, что мне давно известен „Капитал“ Маркса, хотя этот труд был мне знаком лишь по названию. Я даже развязно сострил:

— О, этот „капитал“ даст большие проценты пролетариату.

Праскухин слушал мрачновато, не перебивал меня, а, наоборот, как-то подбадривал ничего не значащими замечаниями: „Любопытно!“, „Эге“, „Так-так!“ Я окончательно разоткровенничался, рассказал, что пишу стихи, и прочел одно свое стихотворение явно футуристического порядка.

— А Пушкин нравится? — спросил он.

— Конечно, нет, — ответил я категорически. — Он старомоден.

— Что вы! Старомоден? — удивился Праскухин, слегка дотронулся до моего плеча и стал горячо защищать поэта…

Вечером Праскухин уехал. На прощание он крепко пожал мне руку. Я был уверен, что понравился ему, и даже подумывал о том, что меня сейчас назначат комиссаром полка, а быть может, и в бригаду.

Образованных политкомов в нашей дивизии не так уж много. И представьте себе, как я был удивлен, когда вскоре меня направили слушателем в партийную школу. Туда обычно посылали красноармейцев, ротных политработников, но ни в коем случае не батальонных комиссаров. Это было чертовски обидно. Я хотел жаловаться Праскухину. Но, к сожалению, его уже не было в нашей дивизии: Праскухина перебросили на уральский фронт. И представьте себе, как я был удивлен, обнаружив случайно среди своих бумаг в дивизионной партшколе характеристику, данную мне Праскухиным: „Самонадеян. Политически слабо подготовлен“.»

Просто поразительно, до какой степени этот эпизод похож на уже знакомое нам описание первой встречи с Александром Праскухиным главного героя «Юноши» Миши Колче. Начать с того, что автор здесь тоже — юноша. Ему, как и Мише Колче, всего-навсего восемнадцать лет. Как и Миша, он безумно хочет понравиться дивизионному комиссару. И совершенно так же, как Миша, делает это крайне неловко: «хочет свою образованность показать», натужно, неуклюже острит. Даже тема их беседы (футуризм, Пушкин) чуть не слово в слово повторяет диалог Александра Праскухина и Миши Колче (Маяковский, Демьян Бедный, который, по мнению Миши, уже устарел). И наконец последнее: «Этот самонадеянный юнец», — раздраженно думает Праскухин о Мише Колче. «Самонадеян», — пишет тот же Праскухин в характеристике, которую он некогда дал автору.

Само собой, все

симпатии автора (нынешнего, зрелого автора, вспоминающего тот давний эпизод) на стороне Праскухина. Себя — тогдашнего, восемнадцатилетнего, — он рисует с нескрываемой иронией. Но ирония эта снисходительна и добродушна. Автор прекрасно отдает себе отчет в том, что эта «детская болезнь» самонадеянности, эта наивная юношеская жажда самоутверждения пройдет.

Эпизод дает нам понять, что как бы ни относился автор к своему Мише Колче, он, в отличие от Александра Праскухина, бесконечно далек от того, чтобы считать его врагом, тем более опасным врагом.

Спустя несколько строк после вышеописанного эпизода автор вскользь говорит о Праскухине: «…Праскухин большим и указательным пальцем разглаживал усы, позевывал, в то время как его мозг отсчитывал короткие и безжалостные оценки. До известной степени они были просты, слова его набора: „паразит“, „бездельник“, „скрытое невежество“, а также и положительные: „преданный парень“, „выйдет толк“, „этот не предаст“.»

Праскухину, быть может, и простительно было пользоваться такими лаконичными, безапелляционными, однозначными характеристиками. Но художник обязан глубже вглядываться в души своих героев. Не только «положительных», но и «отрицательных».

Но можем ли мы с уверенностью утверждать, что восемнадцатилетний «неказистый петушок» Миша Колче был изначально задуман автором как «отрицательный»? Что писатель Борис Левин решил вывести своего героя с единственной целью — изобличить его?

Именно так, как мы помним, дело представлялось первым (и не только первым) критикам романа. Дружно твердили они, что этот «юноша» на самом деле — стар. Душа его отравлена дряхлостью старого мира. Он — социальный переросток, который опоздал родиться. А вот как рисует социальное самочувствие своего героя автор романа.

Досадуя на то, что почти все в мире уже изобретено и открыто и на его долю мало что осталось, Миша размышляет:

«Уже есть электричество, люди летают, написан „Коммунистический манифест“. Рушится закон сохранения вещества…

И чудесно, — отвечал самому себе Миша. — Я очень рад, что живу именно сейчас, а не раньше. Я не хотел бы родиться ни раньше, ни позже. Позже — пожалуй… но раньше — как страшно! Все равно, что жить среди обезьян в эполетах. Как одиноки были Маркс и Энгельс!»

А вот какие мысли приходят Мише в голову, когда, впервые приехав в Москву, он глядит из окна автобуса на открывающуюся перед ним панораму: «Страстная площадь. Пушкин. Поэт стоит, слегка наклонив голову в железных кудрях. „Мировой писатель, — подумал о Пушкине Миша. — Кто у нас еще мировой? Гоголь, Толстой, Достоевский. Писателей много, а вот художников нет. Ученых тоже много: Менделеев, Ломоносов, Ленин… А еще?“ Все время приходили на ум имена мировых ученых, но принадлежащих другим странам. Это его рассердило, и он весело подумал: „Все наши. И Лаплас наш, и Ньютон наш, и Фарадей наш, и Дарвин наш, и Рембрандт наш, и Шекспир наш, и Кант наш, и Гегель наш, и, конечно, Маркс наш“.»