Юнармия

Мирошниченко Григорий Ильич

«Сотрем совдепы»

Тут же, на широком раздвижном столе, лежали журна­лы, газеты, почтовые марки. На одних марках был изобра­жен Царь-колокол, на других – раненый офицер с сестрой милосердия. На низеньком столе стоял длинный открытый ящик, набитый цветными открытками. Их продавала жен­щина в белом переднике, в белой косынке, с красным кре­стом на рукаве.

Казалось, будто она сама только что сошла с почтовой марки.

В этой комнате было также пусто и скучно. Только иногда с пьяных глаз забирались сюда казаки и, перемешав на столе все открытки и марки,

уходили назад.

Еще так недавно, когда по железнодорожным путям весело бегал маневровый паровоз, стучали вагоны и зве­нели буфера, здесь был агитпункт.

Тут собирались по вечерам мастеровые, красноармей­цы, поселковые парни, девки и ребята.

Народу в агитпункт набивалось полным-полно. Устраи­вались кто как мог – садились на пол, забирались на по­доконники, стояли у стен, у дверей.

Помню, как за неделю до отступления красных в агит­пункт пришел комиссар. Он был высокий и худой, в потре­панной выцветшей шинели. Взобравшись на помост, он снял фуражку, провел по редким волосам рукой и громко сказал:

– Товарищи деповские, нам тяжело потому, что не весь народ понял, за кого ему бороться и с кем воевать. Антан­та помогает Деникину оружием, деньгами, обмундировкой, продовольствием. А кто нам помогает? Пусть каждый спро­сит себя. Ну кто? Сами себе… А тут, как назло, нет меди­каментов, нет обмундировки. Мы ходим разутые, обтре­панные, грязные. Нас заедает вошь, ползучий тиф. Но пусть белая сволочь знает, что мы всю жизнь отдадим за Советскую власть.

Комиссар прошелся по скрипучим подмосткам и сказал:

– Мы еще не такое переживали.

– А как же! Переживали, товарищ комиссар! – крик­нул кто-то из толпы.

– Еще бы не переживали! – подмигнул здоровенный матрос. – Ну да ладно, мы им, хамлюгам, покажем борт парохода. Возьмем еще за шкирку! – И матрос развернул полы своей промасленной тужурки, под которыми сверкну­ли с двух сторон металлические бомбы.

В агитпункте загудели. А комиссар звонко засмеялся. Его лицо показалось мне молодым и светлым, а сам он сме­лым и боевым.

Возле матроса собрался тесный круг деповских.

– Отдай власть белопогонникам, а сам без штанов ходи, – говорил матрос, потирая правой рукой бомбу.

Сосед его в рыжем картузе отскочил в сторону:

– Брось, не шути, народу, смотри, сколько.

– Не трусь, братишка, не заряжена. Я говорю, нипо­чем не отдадим власть.

– Ясно, не отдадим, – подхватил кудлатый деповский рабочий. – Пусть с меня родная кровь брызнет, не отдадим.

– Пресвятая мати божия, за что кровь льется? – про­тянул испуганный женский голос.

Кругом засмеялись.

– Товарищи! – крикнул белобрысый парень, взбираясь на подмостки. – Сейчас местный оркестр железнодорожни­ков исполнит программу.

На помост взошли четыре музыканта – с балалайкой, гитарой, мандолой и мандолиной. Музыканты важно усе­лись, и забренчал вальс «Над волнами». Потом хрипло прокричал граммофон. Потом приезжий артист читал стихи Демьяна Бедного. Он поднимался на носки и, закрывая глаза, сыпал не запинаясь:

Чтоб надуть «деревню дуру»,Баре действуют хитро.Генерал-майора

ШкуруПерекрасили в Шкуро.Шкура – важная фигура!..С мужика семь шкур содрал.Ай да Шкура, Шкура, Шкура,Шкура – царский генерал!..Стали «шкурники» порядкиНа деревне заводитьКто – оставлен без лошадки,Кто – в наряды стал ходить,Стали все глядеть понуро.Чтобы черт тебя побрал.Пес поганый, волчья шкура,Шкура – царский генерал!

– Вот черт так черт! Ну и разделал, стервец, – гудел моряк и бил в ладоши. – Бис!..

Артист раскланялся, ушел за сцену и вернулся оттуда с растянутым баяном в руках. На ходу он запел, переби­рая басы:

Эх, яблочко,Куда котишься?Как в Невинку попадешь,Не воротишься.

После него опять вышли четыре музыканта и заиграли «барыню орловскую».

Парень в голубой рубахе изо всей силы тряхнул по струнам балалайки. Ударил и прихлопнул рукой. Балалай­ка зажужжала, как пчела под пятерней, а потом, словно вырвалась на свободу, задилинькала, затрезвонила.

Гитарист отчаянно хватил пальцами витые струны. Ги­тара гудела, и струны ее громко хлопали по деревянной коробке.

Самый молодой и веселый из музыкантов цеплял корич­невой косточкой струны мандолины, то поднимая кучеря­вую голову, то медленно опуская ее. Руки его мелькали как заводные, на лбу подрагивал растрепанный черный чуб. А рядом коренастый усач, не торопясь, поддавал вто­ру. Мандола его, словно чем-то тяжелым, приглаживала болтливые звуки мандолины.

Мастеровые и красноармейцы, сперва тихо, а потом все громче и громче пристукивали носками и каблуками о ка­фельный пол.

Вдруг на середину комнаты вылетели два красноар­мейца.

Они постояли с минуту на месте, а потом один из них хлопнул ладонью по голенищу и пустился вприсядку, вы­кидывая ноги выше носа. А другой заходил кругом него, защелкал пальцами, зачичикал носками сапог, завертелся, размахивая широкими полами шинели.

– Давай, давай, не задерживай!.. – кричал моряк с бомбами. – Крой по сухопутью!

Парень в голубой рубахе рубил пятерней по балалайке, усач выковыривал звуки на мандоле, гремела и хлопала гитара. Глухо стучали по полу тяжелые сапоги.

– Ну-ка еще! Не спускай пару!

Через комнату пробиралась маленькая сухонькая ста­рушка. Она оглядывалась по сторонам и улыбаясь шамкала:

– Что вы, черти, каждый вечер хороводы хороводите? Через вас и спать не будешь.

– Не лайся, мамаша, – сказал старушке матрос. – Ты бы вот стукнула каблуками и прошлась бы козырем.

– А ты думаешь, не пройдусь? Отойди-ка! – Старушка сбила косынку на затылок, уперлась рукою в бок и затру­сила под «орловскую».

– Крой, бабка, знай наших! – кричал моряк.