Юла

Алейхем Шолом

Игра в юлу – горячая, необыкновенно азартная игра. Можно дойти невесть до чего, можно душу проиграть! И не так волнуют вас деньги, как досада берет: почему выигрываете не вы, а другой? Почему у другого юла падает на «В», а у вас на «Ч», на «П» или на «Т»? Вы, наверно, знаете, что обозначают четыре буквы юлы: «Ч» – чушь, «В» – выигрыш, «П» – половина, «Т» – темно. Юла вроде лотереи – кому улыбнется счастье, тот и выиграет. Возьмите, к примеру, Беню Меера Полкового: сколько раз ни запустит он свою юлу, она всегда упадет у него на «В».

– Просто чудеса! – говорят мальчишки и снова ставят монету, а Беня ставит против всех. Разве ему это трудно? Он ведь сын богача! И снова у него «В».

– Удивительное дело! – кричат мальчишки, и берутся за кошельки,

и снова ставят деньги, и Беня снова ставит против всех и лихо пускает юлу головкой вверх. Юла сначала пройдется гоголем, потом завертится, потом покачается немного взад-вперед, как пьяница, и упадет.

– «В» – говорит Беня.

– «В»? «В»? Опять «В»? Вот так диво! – кричат ребята и, почесываясь, снова берутся за кошельки.

Чем дальше, тем игра становится жарче. Игроки горячатся, ставят деньги, теснятся к столу, ругаются, толкаются, угощают один другого разными прозвищами: «Сопляк! – Шепелявый! – Черный кот! – Мятая ермолка! – Рваная капота!» Отпуская друг другу подобные комплименты, они не замечают даже, что неподалеку стоит ребе в телогрейке и в ватной шапке поверх ермолки, с талесом и филактериями под мышкой. Он собирается в синагогу, но, увидев, как дети горячатся, останавливается посмотреть на нашу игру. Ребе не вмешивается. Сейчас ханука. Мы свободны восемь дней подряд и можем играть в юлу, сколько нам заблагорассудится. Лишь бы мы не дрались и не ссорились. Вовсе не такой уж плохой человек этот ребе, честное слово! Жена его берет на руки маленького, болезненного Рувеле, затыкает ему ротик грудью, чтобы он не кричал, становится у ребе за спиной и смотрит, смотрит, как мальчики ставят деньги, и Беня ставит против всех; Беня весь горит, Беня трепещет, Беня пылает; юла у него вертится, качается и падает.

– Снова «В»? Ну и комедия!

Беня показывает нам свою ловкость и мастерство, поражает нас своими великолепными фокусами до тех пор, пока, простите, не очистит все кошельки, не отнимет все до последней копейки. Потом он кладет руки в карманы, всем своим видом как бы говоря: «Ну, кто еще желает?», и мы расходимся по домам, унося с собой в сердце боль и стыд, а дома нам еще приходится измышлять всякие небылицы: тот придумывает одно, этот – другое. Один сочиняет, будто все свои ханукальные деньги проел на лакомства, истратил на рожки; другой клянется, что деньги у него украли из кармана еще ночью; третий приходит домой в слезах. «В чем дело, что ты плачешь?» Как же ему не плакать, он купил на ханукальные деньги ножик. «Ну и чего ж тут плакать?» Как же не плакать, он по пути потерял его!

Я тоже выдумываю целую историю, рассказываю маме сказку из «Тысячи и одной ночи» и выпрашиваю у нее еще раз ханукальные деньги, один алтын и две копейки, иду с ними к Бене, освобождаюсь от них в пять минут и сочиняю для мамы новую ложь. Словом, фантазия работает, и небылицы, небылицы летят одна за другой, и все наши ханукальные деньги уходят на юлу, уходят к Бене в карман и пропадают навсегда.

А один из нас так увлекся юлой, что не ограничился ханукальными деньгами и все играл и играл с Беней в юлу почти каждый день до конца хануки.

И этим одним был я – «сын вдовы»

7

Где брал «сын вдовы» деньги на игру, лучше не спрашивайте. Величайшие игроки мира, которые выигрывали и проигрывали целые состояния, – те знают, те поймут! Увы! Когда появляется искушение играть, нет ничего на свете, что могло бы противостоять ему, оно испепеляет дома, пробивает каменные стены – проделывает непостижимое; шутка ли: искушение играть! Прежде всего я все стал разменивать на деньги, то есть продал все, что имел, одну вещь за другой – сначала ножик, потом кошелечек, потом пуговицы, и коробочку, которая открывалась и закрывалась, и несколько колесиков, – хорошо почищенные, они ослепительно блестели, прямо как золото, – на все махнул рукой, все уступил за полцены и каждый раз бежал с новыми деньгами к Бене домой, проигрывал ему все до последнего гроша и уходил от него грустный,

с поникшей головой, с истерзанным сердцем, с мучительной досадой и раздражением. Не на Беню, упаси бог! За что мне сердиться на Беню? Разве Беня виноват, что ему везет в игре? Он говорил, что, если бы у меня юла падала на «В», я бы выигрывал, падает у него каждый раз на «В», выигрывает он. Так говорил Беня и был, конечно, прав… Нет, меня разбирает досада на себя самого: как это я растранжирил столько денег, мамины трудовые гроши, пустил по ветру все, что имел, остался гол как сокол. Даже молитвенник я продал. Ох, молитвенник, молитвенник! Когда я вспоминаю о маленьком молитвеннике, у меня сжимается сердце и лицо горит от стыда. Это была игрушка, а не молитвенник. Мама купила мне его у книгоноши Песахьи как раз к годовщине смерти отца. Молитвенник был всем молитвенникам молитвенник! Не молитвенник, а всезнайчик, настоящий всезнайчик! Толстенький, убористый… Чего в нем только не было, разве лишь птичьего молока; там было все, что можно пожелать, все, что можно произнести: «Песнь песней», «Пейрек», [1] «Агада», [2] все молитвы, все законы, все обычаи, а в конце – псалмы. А переплет с золотым тиснением! А обрез, а корешок! Просто искушение, говорю я вам, дьявол, а не молитвенник! Каждый раз, когда Песахья с бельмом на глазу и с коротко подстриженными усами, от которых его озабоченное лицо казалось улыбающимся, каждый раз, когда Песахья раскладывал свой товар у дверей синагоги, я не спускал глаз с молитвенника.

1

Талмудический трактат.

2

Сказания.

– Что скажешь, мальчик? – спрашивал меня Песахья, как будто он не знал, что мне приглянулся молитвенничек, что я уже раз двадцать щупал его и спрашивал, сколько он стоит.

– Ничего, – отвечал я, – просто так… – И уходил, чтобы не видеть перед собой моего дьявола-искусителя.

– Ой, мама, если бы ты видела, какой у Песахьи всезнайчик!

– Что за всезнайчик? – спрашивает меня мама.

– Молитвенничек такой! Если б у меня был такой молитвенник, я… я… ну, просто не знаю что…

– Разве у тебя нет молитвенника? А где отцовский молитвенник?

– Что ты сравниваешь, мама? Тот – молитвенник, а этот – всезнайчик.

– Всезнайчик? – удивляется мама. – Разве в твоем всезнайчике больше молитв или молиться по нему слаще?

Поди объясни маме, что такое всезнайчик, всезнайчик реб Песахьи в красном переплете, с синим обрезом и с зеленым корешком!

– Пойдем, – говорит мне мама однажды вечером и берет меня за руку, – пойдем со мной в синагогу. Завтра годовщина смерти отца, мы поставим свечи и заодно увидим Песахью, посмотрим, что у него за всезнайчик такой.

Я понимаю, что в годовщину папиной смерти я добьюсь у мамы всего, даже, как говорят, луны с неба, и сердце у меня стучит от радости.

Мы приходим в синагогу, но Песахья еще не выложил своего товара из мешка. Песахья, понимаете ли, не любит спешить. Он хорошо знает, что здесь у него нет конкурентов, что он свое возьмет. Пока он развязывает мешок и достает товар, проходит год. Я дрожу, я трепещу, я еле держусь на ногах, а он и в ус не дует, как будто это его не касается.

– Покажите, – говорит ему мама, – что это у вас там за молитвенничек?

У Песахьи есть время. Над ним не каплет. Потихоньку, не торопясь, развязывает он мешок и выкладывает весь свой магазин: большие и маленькие библии, мужские и женские молитвенники, псалмы, своды законов…

Мне кажется, что это никогда не кончится – неисчерпаемый источник, бездонный колодец! Но вот, наконец, извлечены и маленькие книжки, и среди них сверкнул всезнайчик.

– Это и всего? – удивляется мама. – Такой малюсенький?

– Малюсенький, – говорит Песахья, – стоит дороже большусенького.