Юбка

Нестеров Олег

Лени смотрела на звездное небо. Но почему-то видела всего три звезды.

И три сосны у дома были совсем безучастны к ветру.

Нужно было уехать в горы. Хоть на неделю, хоть на три дня. Она проживала чью-то чужую жизнь, и фильм становился для нее совершенно ненужным делом.

Лени села в машину и погнала ее в Альпы, в Боцен.

Уже на следующее утро она поднялась на Хаммельсшпице. Стоя на вершине скалы, вдруг поняла, что фильма не будет.

На следующий день началась война.

* * *

Четыре

года были сплошным мучением – Лени постоянно болела. Она начала новый проект – фильм назывался «Долина», но съемки шли мучительно. Как будто злой рок висел над картиной: то пропадали дорогущие декорации, то погода сопротивлялась, то сама Лени лежала перед камерой, не в силах пошевелиться.

Боли были жуткие, ее смотрели многие доктора, Гитлер даже направил ее к своему лечащему врачу Моррелю, – все было бесполезно. Лени чувствовала, что погибает.

Новая любовь, которую она встретила, приносила одни несчастья. Причина оставалась прежней – мужчины были ей неверны.

В какой-то момент Лени совсем отчаялась. Она уже не верила, что сможет закончить злополучную картину. Не верила, что будет вместе с любимым. Что ее страна, наконец, победит в этой чудовищной войне.

По сценарию, действие фильма происходило в Испании, и это, конечно, не облегчало съемочный процесс. Частично натуру нашли в Южном Тироле, частично сняли в берлинских павильонах. Но оставалась сцена с быками. Корриду нужно было снимать только в Испании.

Требовалась валюта, но Министерство экономики не хотело даже слушать об этом – «Долина» не являлась фильмом военного значения.

В таком подвешенном состоянии Лени провела девять месяцев. Но вдруг произошло чудо: валюту выдали, и киногруппа вылетела в Мадрид.

Мирная жизнь впечатляла. Реклама на вечерних улицах, спокойные лица, фрукты, настоящий кофе и никаких карточек. В поисках натуры Лени исколесила всю страну и добралась до самого Гибралтара. Познакомилась со знаменитыми тореадорами, даже сумела договориться с владельцем самого крупного хозяйства в Испании, где выращивалась тысяча быков для корриды – он согласился предоставить в ее распоряжение своих драгоценных животных.

И вот все было готово – в живописном местечке, недалеко от Мадрида, Лени смогла, наконец, сказать заветное слово: «Мотор!»

Сплошной черной массой пошли быки – их галопом гнали на камеру наездники. И в этот момент Лени едва не лишилась чувств: рядом с ней, как из-под земли, появился Эрик.

* * *

– Сначала я подумала, что перегрелась, сегодня на солн це было под шестьдесят… Потом стала искать остальных…

Лени вновь заплакала.

– Лени, слава богу, мне удалось тебя увидеть!

– Но как ты меня нашел?

– Ты себе представить не можешь, какие тут про тебя слухи ходят. Когда мне сказали,

что приехала немка и требует для съемок шестьсот быков, я понял, что это ты. Ну кому еще понадобятся шестьсот самцов одновременно.

– Ой, Эрик, ты такой же, совсем не изменился. Расскажи мне теперь… подробно.

– Ну, все было как обычно. Мы закончили работать, и я пошел к Вильме.

– Мне спросить, кто это?

– Теперь это моя крестная мама. Она меня и спасла. Я с ней тогда только познакомился.

– В тот же вечер?..

– Ох, Лени, не дай бог жениться на тебе. Соврать тебе – себе дороже. Ну, ладно, буду рассказывать, как будто передо мной мужчина. Снял я ее в тот вечер. В чайной. Она приехала на неделю к подружке, та у тетки отдыхала. Ну, свежее лицо и все такое… Через полчаса мы были уже у нее. Дальше рассказывать?

– Без подробностей.

– Ну ладно. Тогда вкратце. Секс был три раза.

– Эрик… Не могу даже сердиться на тебя… Видишь слезы, болван…

– Ну вот, часа в четыре утра забираюсь к нашему дому со стороны моря…

– А почему со стороны моря?

– Мы купались.

– Ночью?

– Ну да, голые. Там есть хорошее место неподалеку. Ну и когда стал подходить, почувствовал: что-то не то. Сел на измену, короче.

– А что почувствовал?

– Голоса сначала. Незнакомые. С другой стороны, у входа. Мне они как-то сразу не понравились. Ну, было еще темно, я через соседей, по кустам, смотрю – чего-то грузят. Ближе подполз – мать честная, они все наши ящики увозят! А лица, Лени! Это были такие лица, что я сразу все понял.

– А ребята?

– Их уже не было.

– Почему ты так думаешь?

– После того как ящики погрузили, стали тела грузить…

– О боже!

– Лени, на носилках они вынесли только Марту и этого нашего, из нержавейки.

– Отто?

– Да. И все. Потом закрыли дом и даже опечатали. Ребят уже не было.

– Боже мой… Значит…

– Ну вот, собственно, и все. Ты меня, конечно, извини, но я дал деру…

– И бежал, не останавливаясь, до Мадрида.

– Нет, до Вильмы. У нее хоть были деньги. На сейнере добрался до Киля. А потом автостопом до границы. Ну, заодно кое-кого повидал по дороге. Нужно же было попрощаться. Неизвестно на сколько расстаемся.

– Эрик, весь твой путь по этим рождественским открыткам можно было вычислить!

– Что я, дурак – их дома хранить? Ко мне же девушки приходили, если бы увидели – расстроились. Я их сразу букинистам относил.

– А как же там, в Раушене, тебя разве не искали в ту ночь?

– Лени, меня, видимо, спас всесильный немецкий орднунг. Ночью все офисы в Берлине закрыты, и, каковы бы ни были инструкции наших гестаповских друзей, бюрократическая система Германии ни предоставила им новых указаний до самого утра.