Ыттыгыргын
Шрифт:
Чёрный, шафран, сепия, амин, ржавый, ваниль, индол, красный, циннвальдит… Палуба уходит из-под ног, размеренная вибрация меняется нарастающей тряской. Аявака держится за поручень, но её тащит по полу, и на ладони остаётся ржавая царапина. Кровь тотчас выдаёт её. Громоздкая любопытная тень накрывает Аяваку, отрезая от мира и британских цвето-запахов. Кэле. Аявака зажмуривается, эйгир её путаются, уклоняясь от чёрной тени. Кэле как будто отступает. Надолго ли?
Аявака открывает глаза. Капитан Удо Макинтош обернулся к ней, смотрит вопросительно.
–…времени? – говорит он.
Аявака мотает головой. Не слышит.
– Я спрашиваю: сколько у нас времени? –
Аявака снова мотает головой. На вопрос капитана нет ответа.
– Кэле, – шепчет Аявака. – Совсем близсок.
– К чёрту Кэле! Долго ли продержится девочка?
– Мити сильная. Три десят, кытэкэй, – Аявака бросает поручень, жестикулирует, пытаясь показать сложное британское время. Никак не получается. Да и незачем. Капитан Удо Макинтош беспокоится не о том.
– Кэле близско. Удо Макнитош не понимаят.
Британцы никогда не понимают. Аявака хмурится, не находя слов, чтобы объяснить.
«Бриарей» снова трясёт.
Помимо воли Аявака хватается за капитаново плечо и любопытные, непослушные её эйгир на одно только мгновение ныряют Удо Макинтошу прямо в душу. И сейчас же, оглушённые, покидают поле боя, истончаются почти до полного исчезновения.
Внутри у капитана Удо Макинтоша пусто и холодно.
Непривычно, страшно.
Любопытно.
Невозможное для майныян 12 состояние – любопытство. Ребячество и британство, как сказал бы наставник.
Ещё не время. Рано.
Тряска прекращается, и капитан спешит продолжить путь.
Аявака медлит. Там, впереди их ждёт нехорошее. Копальхем. Так пахнет смерть.
Жестокое убийство в Портсмуте! («Лондон Газетт», №27 за 1899 год)
Наш корреспондент Уильям Кларк сообщает из Портсмута. Весть об ужасном преступлении нарушила покой жителей города. В собственной квартире обнаружены убитыми вдова Спэйн и её юная дочь. Полиция Портсмута по горячим следам арестовала виновника жестокого преступления. Им оказался не кто иной, как Джон Майлз, эсквайр, – портсмутский коммерсант. Знакомые характеризуют мистера Майлза как человека исключительной порядочности и доброты. Между тем нашему корреспонденту удалось выяснить, что мистер Майлз не единожды замечен был в портовых курильнях за употреблением так называемого «чёрного льда». Вынуждены констатировать, что перед нами очередной случай ледового психоза, существование которого с завидным упорством отрицает как полиция, так и совет по вопросам здравоохранения.
12
Майныян – взрослый, умеющий (луораветланск.)
7. Капитан Удо Макинтош что-то чувствует
Ходовая рубка была любимым местом Макинтоша на «Бриарее». Здесь можно было немного отдохнуть металлической услужливости томми. Несмотря на уверения машиниста-механика Мозеса, что томми отлично справятся с обязанностями младших офицеров, этот рубеж Макинтош не уступал и не был намерен уступать впредь. Достаточно, что весь низший состав палубной команды был сделан из шестерёнок и пара.
А ещё имелась в ходовой огромная – во всю правую стену – игрушка, какой позавидовал бы любой мальчишка вне зависимости от возраста. Игрушка эта звалась навигационной системой
Монитор соорудил Мозес, и это была самая современная и полная схема Млечного Пути из тех, что использовались на пассажирских пароходах.
Была.
Макинтош остановился на пороге. Равнодушно отметил запах – приторный, неуловимо знакомый и почему-то напоминающий о Джиме Кошки; звук – тихий, но навязчивый шёпот неисправных репродукторов оповещения.
А потом уже осознал, что видят его глаза.
Напротив двери, опираясь на перекошенный штурвал, стоял в нелепой позе Фарнсворт – навигатор и третий помощник. Стеклянный взгляд его был полон недоумения и обиды, а грудная клетка пробита. Возле расколотого машинного телеграфа скорчился Джон Броуди.
Капитан в два шага оказался рядом, проверил пульс – мертвы. Тогда только огляделся.
Рубка была разорена. Усыпана осколками стёкол и обломками мебели. Из навигационного монитора торчали хаотически погнутые медные пластины, изображавшие потоки, – точно в карту Млечного Пути швырнули чем-то тяжёлым. Сохранившаяся часть навигационной системы показывала неверный, безумный курс, и табличка с описанием пункта назначения была пуста.
Под картой, нелепо разбросав руки, лежал Том Бёрк, на лице которого написано было лёгкое удивление. Похоже, испугаться он так и не успел.
Пол, стена, сам Бёрк – всё было испачкано кровью. И эта кровь стала Макинтошу знаком, что он окончательно утратил представление о происходящем на «Бриарее».
Двенадцать лет назад, когда Макинтош очнулся на «Клио» и обнаружил девять мертвецов, всё выглядело совершенно иначе. Ни единой капли крови, ни малейшего беспорядка. Все как будто уснули. Макинтошу не нужно было специально припоминать детали: «Инцидент» во всех подробностях снился ему едва ли не каждую ночь за эти двенадцать лет. И с момента появления Аяваки на борту Макинтош был готов к повторению кошмара.
Но то, что он видел теперь, совершенно точно не было делом рук ни ребёнка, ни луораветлана.
Макинтош снял трубку телектрофона – глухо. Щёлкнул тумблером системы оповещения, гаркнул в рупор – голос его растворился в размеренном шипении репродукторов.
В рубку вбежал Кошки. Вид он имел заспанный, растрёпанный. Глаза его были два блюдца. Он даже не отшатнулся по обыкновению от Цезаря, охранявшего вход.
– Капитан! Что здесь стряслось?
Вопрос этот прозвучал чрезвычайно фальшиво, но таков был Кошки: во всякой ситуации выглядел он фальшиво и неискренне.
– А это, Джим, я хотел спросить у вас. Если мне не изменяет память, сейчас время вашей вахты.
– Верно, капитан. Да только какой из меня моряк – после отравы-то? Я за одним ржавым томми уследить не смог, а тут целый пароход. Поменялся я с Фарнсвортом. Это он? Наш Дэнни?
Старший помощник наклонился к Фарнсворту, боязливо прикоснулся к нему, словно надеясь, что третий помощник оживёт, улыбнётся во все зубы и признается в глупой мистификации.
– Я ни за что не отстоял бы ночь, – оправдываясь, сказал Кошки. – Непременно какая-нибудь коллизия приключилась бы.