Язычник
Шрифт:
– Может, и небольшой, - безразлично согласился Бессонов.
– Я тебя вот что хотел спросить, - с сомнением поморщившись, сказал Сан Саныч, - ты заявление будешь писать?
– Какое заявление?
– Мое дело маленькое...
– Он всем видом демонстрировал, что и, правда, его дело маленькое.
– Но жена твоя кричит, что дом подожгли и ты, мол, знаешь, кто мог...
– С чего она взяла?
– Да ведь... если рассудить, то, может, оно и так. Электричества не было, печи не топили, загорелось снаружи. Стены сырые - видать, бензином порядочно поплескали...
–
– Если не хочешь, твое дело, не пиши, мне проще...
– Если я узнаю...
– спокойно сказал Бессонов и поправился: - Если я точно узнаю, кто, я ему отрежу руки.
– Ну так...
– пожал плечами участковый.
– Ты просто знай, Сан Саныч, что я его не убью, а так и сделаю, как сказал.
– Бессонов посмотрел на него вовсе без вызова, а скорее, пусто: в его глазах, раскрасневшихся от дыма и слезившихся, не было ни обиды, ни злости, ни желания мести.
– Как знаешь, но так, конечно, нельзя... Тебя тогда посадят. А статья порядочная...
– сказал Сан Саныч уже в спину ему.
Пожар окончательно осыпался в раскаленную труху, пыхавшую вялыми сине-малиновыми языками, но дымившую еще густо и черно. Бессонов чувствовал на себе чужие взгляды - взгляд каждого, - себе в спину, а что было в этих взглядах - сочувствие?
– нет, не сочувствие и, наверное, даже не переложенный на себя
страх - скорее, только любопытство, он так и подумал: "Любопытные, так всегда бывает со стороны... Они все любопытные... Даже Эдик и Жора, все... Я для них теперь что-то тайное... А какое тайное, к едрене фене, если все наоборот..."
Он нашел жену у соседей через дом. Она сидела на кровати, с заплаканным лицом, и он сначала невольно потупился, хотя не думал о том, что ему неприятно видеть ее зареванную, он давно привык к ней ко всякой, но теперь ему не хотелось никакого участия к ней - ему хватало своего на душе, и он не сел на придвинутый хозяйкой стул, а так и стоял у двери, словно не выбрав: войти или сразу уйти, чтобы даже не слушать ничего - он не выслушивать пришел, а высказать то, что самого его теснило:
– Твой язык... Почему ты говоришь, что дом подожгли?.. Не надо болтать, что взбредет в голову...
Она вскинула глаза, и сквозь слезы и пунцовость проступило знакомое ему раздражение, то самое, что способно жить в человеке долго, отягощаясь годами, становясь чем-то вроде хронической болезни, к которой близкие привыкают и проявления которой они начинают даже ждать.
– А кого ты не цеплял, не оскорблял? Ты бы постыдился... Ты ведешь себя с людьми, как мальчишка. Ты же опять подрался три дня назад, мне говорили...
– Я только гниду могу зацепить. А с этими я разберусь.
– И-иых...
– замотала она головой.
– Слушать тебя не могу...
– Ну вот такой я нехороший, - усмехнулся Бессонов.
Она посмотрела уже не просто с раздражением - злобновато:
– Прекратишь ты хотя бы сейчас кривляться?
– Кривляться?
– Он нахмурился.
– Я-то как раз не кривляюсь. Ты кривляешься. Истерика твоя...
Она фыркнула, отвернулась, не вытирая катившихся слез, и он знал, что она в эту минуту
– Я все-таки уеду к маме...
– Хорошо, уезжай, - сказал он как можно спокойнее, совсем не так, как обычно говорил при подобных разговорах.
– Займем денег... Я останусь на путину, с долгами рассчитаюсь...
Она всхлипнула, спрятала лицо в ладони, и это тоже было не как обычно, но, наверное, движение ее было на зрителя, на соседку, притихшую за спиной Бессонова. Отняла руки и, не вытирая мокрых щек, раздумчиво сказала:
– К маме...
– Ей все-таки надо было завестись, она не могла так много держать в себе. Опять всхлипнула, но как-то мучительно.
– Я двадцать лет назад уезжала с одним чемоданом, голая и нищая... Как же она кляла меня: зачем он тебе, дочь, плюнь на этого шального... Не послушалась. И теперь я такая же нищая, вернусь с тем же чемоданом. Вытащили его, надо же, я видела. Именно его... Весь гардероб сгорел, а чемодан этот, проклятый, вытащили... Как я не хотела сюда ехать... Я ненавижу этот твой остров.
– Ты не хотела ехать?.. Но кто орал на меня, что надо остаться еще на год? И еще на год...
Она будто не слышала его. Она, наверное, и правда, не слышала, она никогда не слышала его.
– В кого ты меня превратил? Ведь это ты - ты!
– сделал так... невыносимую обстановку создал... твои фокусы... Столько лет прожить в халабуде, на что-то надеяться, а теперь... Ведь все, жизни больше нет. Просто нет. Я старая и нищая...
– Она надрывно засмеялась, сотрясаясь телом, полные плечи ее тряслись, и Бессонову было неприятно видеть это мелкое трясение разъевшегося тела под тонким халатиком, не способном скрыть амплитуды мяса и жиров. Она же еще и плакала - смеялась, а слезы перекатывались через край на огненные полные щеки.
Сзади Бессонова тихо шелестела соседка, он слышал одышечное сипение. Горькая досада поднялась бледностью на его лицо, он хотел бы многое сказать жене в ответ, но только холодно выдавил:
– Пойду уцелевшее барахло в сарай перенесу, иначе ты совсем рехнешься...
Народ расходился с пожарища, бегали вокруг мальчишки да топтались несколько взрослых: кто-то и без хозяев носил уцелевшие вещи в сарай, двое баграми растаскивали обгоревшие головни и Никитюк старательно поливал из брандспойта густо и зловонно дымившее черное месиво. Бессонов увидел Таню Сысоеву - там, где были заборчик и лавка возле калитки. Теперь и лавка, и низкий, недавно крашенный штакетник, отгораживающий пожарище, были нелепы и куцы.
Таня притащилась из медпункта, села на землю рядом с лавкой, подогнула под себя ноги в чужих больших башмаках и лежала головой на вытянутой по лавке руке. Была она в чужом подростковом пальтишке, голая рука по локоть высунулась из рукава, и Бессонов видел, что смотрит Таня вовсе не на людей и не на пожарище, а на свою руку перед глазами, шевелила тонкими пальцами, сжимала в кулачок, растопыривала и рассматривала ладонь изнутри и снаружи и вдруг подняла голову, протяжно, томительно посмотрела на Бессонова, и ему показалось, что она хочет сказать что-то. Но он не подошел к ней, отвернулся.