Языческий алтарь
Шрифт:
Наконец, на двенадцатый день пути Варез (или Вразик) добирается до перевала. Мул охвачен неясными сомнениями и трясется с головы до копыт. Но монах знай себе стискивает его каблуками, суля двойной рацион овса. С посулами он поторопился: бандиты, прятавшиеся среди скал, выхватывают сабли и несутся ему наперерез на своих низкорослых неоседланных лошадках.
История утверждает, что на лице отшельника не было ни тени страха и что душа его продолжала пребывать в мире, «подобно дождевой капельке, не чувствующей в трещине скалы порывов ветра». Предположим. Но наш путешественник не высечен из камня. Когда его мулу перерезали горло,
– Ты слывешь человеком, безразличным к благам этого мира, чего же ты пожалел осла?
– Это доказывает, – отвечал отшельник, – что я еще недалеко ушел по пути совершенства.
– Гляди-ка, у тебя неплохо подвешен язык, ты меня смешишь. За это полагается возмещение.
(Магнитофон тогда еще не изобрели, так что устная традиция может искажать речи, произнесенные в действительности.)
– Возмещение за мою старушку Арманду? – удивляется Варез (или Вразик).
– Проси, чего хочешь. И поскорее, здесь слишком холодно.
Монах не стал медлить с вычислениями: он сразу заявил, что на сей раз согласен на сто пятьдесят тысяч золотых, чтобы настроить в окрестностях монашеских пустыней.
Услышав такую сумму, Беларот чуть не задохнулся от ярости.
– При жизни твою клячу никто не взял бы и задаром, а ты требуешь целого состояния за ее тушу!
– Ты сам мне сказал назначить цену. В сравнении с твоими прегрешениями она чрезвычайно низка.
– Ты хоть представляешь, какая это уйма денег? За сумму в десять раз меньше архиепископ Кунео приобрел недавно красивейшую на свете молодую чистокровную кобылицу цвета свежих сливок. Ее развевающаяся грива похожа на шелковые нити, переплетенные с нитями чистого золота. Взор ее разгоняет тучи. Архиепископ собирается преподнести ее своей новой сожительнице, поклявшейся сделать его папой римским. Ее конюшню день и ночь стерегут две сотни воинов с алебардами. Даже чихнувшему в ее присутствии грозит смертная казнь.
– Ну так приведи мне эту кобылицу, и мы будем квиты, – рассудил старик.
– В другое время эта шутка стоила бы тебе жизни, – ответил Белорот, занося над головой почтенного старца саблю (а на самом деле – серп). – Но мне хочется сохранить тебе жизнь. Сотвори чудо для меня одного – и я тебя отпущу. А то повсюду стану рассказывать, что ты болтун.
– Если бы ты вылизал мне сандалии, это уже было бы чудом! – проворчал вконец измученный Варез.
Разбойник рубанул своим оружием, и голова святого слетела с плеч. Одни говорят, что она ушла под землю прямо перед террасой Жардров, где и по сию пору можно любоваться дырой. Другие утверждают, что она трижды подпрыгнула, наметив при соприкосновениях с камнями будущие границы деревни. В действительности не было ни погружения, ни прыжков: голова угодила в сугроб и в нем застряла.
Убийца поспешил прочь с места преступления, прихватив с собой свидетельство одержанной победы. Свесившись на монгольский манер с лошади, он схватил окровавленную голову и бросил ее в суму у себя на поясе. В тот же самый миг поднялась буря. Длилась она девять раз по девять дней – вдвое дольше Потопа. И каждый день снегу падало в девять раз больше, чем накануне. Вот и подсчитайте, сколько его навалило. Все сообщники разбойника погибли от снегопадов,
И тотчас прекратилась буря. Рассеялись тучи. Над горами заголубело ярким колпаком ясное небо, луга зазеленели травой. Беларот заметил у своих ног змею из растопленного стекла, текущую среди цветов. Он собрал останки святого, обмыл его череп и кости в живой воде. Кровь превратилась в потоке в красные камни, кости засияли в воде, как звезды. Он высушил их на солнце и унес с собой. И отправился он в погоню за северным ветром.
Шагая, Беларот чувствовал, как к нему возвращаются силы. Это было первое счастье. Вторым счастьем было постукивание костей на дне сумы. Третье его счастье было ускользающим и скоротечным, как ветерок, с недавних пор обдувавший его виски.
Он шел весь день, и все три его счастья не притуплялись. Он выбросил свой серп в луговую траву и теперь скакал, приплясывал, кричал, жалел камни, неспособные ликовать вместе с ним. В полдень он увидел солнце в зените – пылающий стог. В час пополудни светило было уже краем колодца, на дне которого жарится поросенок. Потом небо уступило место колесу повозки, в которой трясся малютка Беларот, зажатый коленями матери. С наступлением вечерней прохлады огненный шар распался на золотые лужицы и исчез.
Ночью он оказался в месте, где позже был основан Коль-де-Варез. В свете луны он различил вдали неподвижного человека у скалы и направился к нему, вращая своей сумой, как пращой. Но человек оказался старым монахом.
– Как ты можешь быть живым, когда у меня в суме лежит твоя голова? – крикнул он.
– Разве ты не требовал от меня чуда? – холодно отвечал старик.
Беларот, отказываясь верить своим глазам, развязал лямки сумы, чтобы разоблачить самозванца. Рука его нашарила одни только горичавки, синие орхидеи, траву из оврагов и свистящий над ними ветер. И вся его радость вмиг улетучилась.
– Я оскорбил святого. Как искупить этот грех?
– Важнее другое: ты лишил меня хорошего мула. Приведи мне кобылицу архиепископа. Я буду ждать тебя здесь, сколько понадобится.
Легенда утверждает, что преступник добрался в поисках роскошной кобылы до самого Рима, но папа сгноил его в тюрьме. Потому в Коль-де-Варез и поныне проще найти плохого мула, чем хорошего христианина.
Глава 4
Страна мертвых
В Коль-де-Варез времена года сменяют друг друга без передышки. После восьми недель бурной весны по горам катится лето: оно дает о себе знать повсюду, даже в ущельях и на холодных северных склонах высоких хребтов. Днем, когда в лесу застывает свет, кажется, будто среди гор разлегся сказочный людоед, пузатый обжора с глазками-маками. Тогда торжествуют паралич и оцепенение, один и тот же рок склеивает крылья мухам и веки крестьянам. О том, что время не стоит на месте, напоминает только дрожь горячего воздуха над долинами, где ничто не шелохнется до самых сумерек.