Язон четырех морей

Бенцони Жюльетта

– Да? А ваш муж? Новый… Тосканский… Князь, который, похоже, является в вашей жизни всего лишь неприятным эпизодом! Вы замужем только три месяца, и вместо того, чтобы оставаться на ваших землях, к чему обязывает долг, вы афишируете себя в безрассудном туалете полуобнаженной рядом с самым знаменитым юбочником, человеком, который якобы не знает отказа!

– Если я еще сомневалась, что Америка не является дикой страной, – отпарировала Марианна, покраснев, как перья на ее шляпе, – то теперь все прояснилось. Неужели после того,

как вы были пиратом, покорителем моря, или я не знаю кем еще, затем официальным посланником, вы собираетесь стать пастором? Преподобный Бофор! Как прекрасно звучит! И я уверяю вас, что при небольшом усердии ваши проповеди будут иметь успех! Хотя, правда, если среди ваших предков имелись…

– Имелись в первую очередь порядочные женщины. И женщины, которые знали свое место.

Черты лица Язона стали твердыми как камень, в то время как ироническая складка в углу рта вызвала у Марианны непреодолимое желание ударить его.

– Слушая вас, можно подумать, что я сама выбрала свою судьбу. Словно вы не знаете…

– Я знаю все, верно! Поскольку вы были вынуждены бороться за вашу жизнь и свободу, все права были на вашей стороне, и я восхищался вами! Теперь же вы обязаны воздать должное человеку, давшему вам свое имя, хотя бы просто уважая это имя.

– Из чего следует, что я не уважаю его?

– А вот из чего: еще трех месяцев не прошло, как вас называли любовницей Императора, сейчас вас считают любовницей казака, чья репутация создавалась в гораздо большей степени среди смятых простынь, чем на полях сражений.

– Не преувеличиваете ли вы немного? Должна напомнить, что Император сам вручил ему орден при Ваграме, а Наполеон не привык раздавать свои кресты по пустякам.

– Я восхищен пылом, с которым вы его защищаете! Действительно, какое большее доказательство любви смог бы он представить?

– Любви? Я люблю Чернышова?!

– Если вы и не любите его, то ведете себя так похоже на это. Но я начинаю верить, что эта «похожесть» близка вам… Вы вели себя так же и с вашим таинственным супругом!

Марианна тяжело вздохнула.

– Я считала, что вам все известно о моем браке! Надо ли повторять, что, кроме капеллы, где мы были соединены и где я видела только его затянутую в перчатку руку, я никогда не приближалась к князю Сант’Анна? Надо ли повторять также, что если бы вы вовремя получили некое письмо, это не был бы князь, за кого я вышла бы замуж?

На этот раз Язон рассмеялся, однако таким черствым смехом, что он причинил боль, подобно звуку скиксовавшего смычка в руках неумелого скрипача.

– После того, что я увидел здесь, я думаю, что должен благодарить Небо, не допустившее это письмо до меня. Благодаря этому я смог спасти Пилар от незаслуженной участи, и, похоже, гораздо лучше предоставить вас судьбе, которая не кажется вам неприятной и, видимо, вполне заслуженной, когда наблюдаешь, с какой легкостью вы меняете привязанности!

– Язон!..

Марианна

встала. Краска на ее лице сменилась меловой белизной, и в ее судорожно сжатых пальцах тонкие пластинки драгоценного веера ломались с печальным потрескиванием. Изо всех сил она старалась удержать слезы, поднимавшиеся из переполненного сердца к глазам. Ни за что нельзя показать ему, что он причинил ей боль!.. Она была слишком задета, чтобы понять, что оскорбительные слова продиктованы только горечью и… утешительной ревностью! Она безуспешно пыталась найти разящую реплику, чтобы ответить ударом на удар, раной на рану… Однако времени для этого уже не было. Высокая фигура в зеленом возникла между нею и Язоном.

Резче, чем обычно, грассируя, похожий на боевого петуха, Чернышов заявил, заметно стараясь оставаться спокойным:

– Вы оскорбляете одновременно ее светлейшее сиятельство и меня. Это слишком, сударь, и я сожалею, что смогу убить вас только один раз!

Язон с такой презрительной улыбкой смерил русского взглядом, что гнев Чернышова дошел до предела.

– А вам не приходит в голову, что вас могу убить я, я тоже?

– Безусловно, нет! Смерть – женщина, и она послушается меня.

Язон рассмеялся.

– Рассчитывать на женщину – значит приготовиться к горькому разочарованию. Как бы то ни было, сударь, я не отказываюсь ни от одного из моих слов, и я к вашим услугам! Но я не знал за вами этой интересной способности подслушивать под дверью!..

– Нет, умоляю вас! – простонала Марианна, скользнув между мужчинами. – Я запрещаю вам драться из-за меня.

Чернышов взял инстинктивно протянутую руку Марианны и быстро поцеловал ее.

– На этот раз, сударыня, позвольте мне не послушаться вас.

– А если я тоже попрошу вас об этом, а? – раздался усталый голос Талейрана, вошедшего в ложу вслед за русским. – Я не люблю, когда мои друзья убивают друг друга.

Теперь пришла очередь Язона ответить.

– Верно. Но вы знаете нас достаточно хорошо, князь, чтобы не сомневаться, что рано или поздно это должно произойти.

– Возможно, но я предпочел бы – позже! Идемте, сударыня, – добавил он, поворачиваясь к Марианне. – Мне кажется, что вам не хочется оставаться здесь больше. Я провожу вас до кареты.

– Вы подождете меня немного? – спросил русский. – Я улажу здесь и приду к вам.

Марианна молча позволила ему укрыть ее плечи большим шарфом из алого бархата, висевшим на спинке кресла, взяла под руку князя Беневентского и, не взглянув на соперников, вышла из ложи. В этот момент поднимался занавес перед очередным актом.

Медленно спускаясь по пустынной лестнице, где окаменевшие лакеи дежурили возле высоких торшеров, Марианна дала волю гневу и отчаянию.

– Что я ему сделала? – вскричала она. – Почему Язон преследует меня с таким презрением и гневом? Я считала…