Ят
Шрифт:
– Пойдёмте отсюда, – потняул нас Гид, чуть ли не мяукнув, – здесь может стать очень жарко…
Уходя, я обернулся. И кое-что увидел и услышал: тётка размахивала кастрюлькой, а дядька крыл её последними словами техники.
Как бы то ни было, мы получили массу теоретических сведений из разных областей науки и техники, что способствовало значительному увеличению силы и остроты нашего ума, повышению его способности проникать туда, куда ещё никто не проникал и не пытался проникнуть.
Отойдя – от места, но не от дискуссии – словно в развитие тезиса об остроте ума, мы заметили человека, тоже занимающегося
Увидев, что мы остановились в пределах досягаемости, он метнул остроту в нас. Но мы успели пригнуться, и острота пролетела мимо, лишь слегка оцарапав Тому левое ухо, и вонзилась в столб. Острота оказалась плоской, хотя и обоюдоострой.
Отойдя, я обернулся, и заметил, что бомжевидный мужчина остановился, вытащил остроту, и начал бриться, не намыливаясь.
– Да, Гид, вы упомянули чушь собачью, – вспомнил я, – а другие чуши бывают?
– Зачем они вам? – отмахнулся Гид. – Чушь – она чушь и есть. Собачья – значит, специально для собак. Как собачьи консервы.
Живой иллюстрацией блестящего лакированного бока консервной банки упомянутых консервов шёл человек, с ног до головы лоснящийся от самодовольства, которое недавно втирал себе в лысину, а оно не ограничилось лысиной и перемазало его полностью. Но лысина сверкала сильнее всего.
– Самолюбие и самодовольство, – задумчиво пробормотал Том, – что между ними общего? Мне кажется, это одно и то же.
– Нет, – возразил Гид, – самолюбие более глубокое, более внутреннее. А что касается самодовольства, то их встречается несколько типов. («Несколько типов у нескольких типов», – сострил в сторону Том.) Есть внутреннее, когда человек доволен собой, и ничто внешнее его не задевает. Другое, наоборот, направлено наружу, бьёт на внешний эффект и граничит с бахвальством, которое есть не что иное, как гипертрофированная гордость, обильно умащённая самомнением…
Том хотел восхититься, но не успел: снова, как и вчера, мы заметили лёгкое оживление на улице, по которой туда и сюда перемещались группки народа, собирались, разбирались, спешили в одном направлении, возвращались в другом.
– Что такое? – заинтересовались мы. – Что где дают? Продают? Выдают? Отдают? Передают? Может, и нам оно нужно? Важно? Натужно?
Гид пообещал выяснить и мгновенно исчез, затерявшись в толпе, но не прошло и минуты, как он из неё вынырнул, отдуваясь и выпуская изо рта словно бы струйки воды, но фактически – чего-то другого.
Как оказалось, открылся источник конфликта – внезапно и неожиданно. Сначала хотели вызвать пожарную команду и откачать, но тут вмешался предприимчивый делец. Развив бурную деятельность, он организовал хорошую рекламу и в короткий срок устроил широкую распродажу конфликта. Источник оказался неглубоким, небольшим и конечным, с малым дебитом. Вскорости весь конфликт был исчерпан. Счастливые покупатели с полными вёдрами разбегались в стороны. Те, кому не досталось, разбредались,
– И кому он нужен? – вопрошал Том, не надеясь, впрочем, получить ответ. – Что они будут с ним делать? Разжигать в семье? Среди соседей? На работе?
– Им замечательно разжигаются примусы, молодой человек, – назидательно произнёс голос за его спиной.
Том обернулся. Говорил с виду доктор Айболит: кругленький старичок, весь в белом, седой и с круглой лысиной.
– А автомобили зап'авлять не п'обовали? – поинтересовался Том. С некоторой, как мне показалось, ии'онией.
– Взрываются, – коротко ответил старичок.
– У вас что, до сих пор на примусах готовят? – изумился Том, вернувшийся к ответу старичка, который необдуманно перебил ироничным замечанием об автомобилях.
– Есть вещи, которые можно приготовить исключительно на примусе, – многозначительно ответил старичок.
– Какие вещи? – заинтересовался Том. Но старичок, не ответив, слегка усмехнулся и удалился.
Том бросился вслед за ним, но с ходу наткнулся на прилавок вроде как бакалейных товаров, и был им остановлен. В баке булькнуло и пролилось. А прилавок притягивал взгляд: уставленный банками для сыпаучих продуктов – словно манная крупа на паутине, со стойкими стойками, увешанными кулями, кульками и кулёчками и уложенный пакетами, пакетиками и пакетульками – нечтим средлинным между пакетиком и кулёчком. Начиналась вторая Ярмарка, обещанная Гидом.
Глава 19. На второй Ярмарке
– А что у вас в пакетиках? – поинтересовался Том, пытаясь прочитать написанное на этикетке и выворачивая голову.
– Мука. Читайте внимательнее, всё написано: «Мука, высший сорт, вес нетто 2 кг, вес брутто…».
– А откуда вам её привозят? – не отставал Том.
– С мукомолен, конечно.
– А туда откуда?
– В карьерах добывают. Выламывают из стен. невероЯтно мучительное дело.
– Для чего она и кому нужна?
– Э-э, дорогой, на Ярмарке всегда что-нибудь кому-нибудь нужно. Не все покупают для себя, – подмигнул продавец. – Есть люди, что ничего не пожалеют, лишь бы досадить ближнему своему, доставить что-нибудь экзотически противное. В какие расходы влезают!.. Бывает, всю жизнь на это потратят.
– А в других чего?
– Типунчики, чесунчики, трясунчики – полный набор. Дрязги – кухонные, домашние, случайные, служебные, слежубные, автобусные. Даже армейские, – он указал рукой на иссиня-чёрные. – Склоки, ссоры, споры, раздоры, распоры, упоры и ступоры – стандартные.
– И всё для того, чтобы людям жилось хуже?
– Почему хуже – веселее!
– Кому – веселее, а кому – хуже. Кому смех, а кому – слёзы.
– Не будете покупать – не загораживайте товар, – окрысился продавец. Даже хвост из штанины высунулся.
– Будем покупать – загородим! – прошипел Том, но не укусил, а отошёл в сторону.
Мы сделали несколько шагов и стали. Килограммов пять. Стали свидетелями обрывка рекламного разговора-продажи высокого и худого продавца и низенького и толстого покупателя: