Ясновидец Пятаков
Шрифт:
– А с кем он воюет?
– Врагов много…
– А какие они, враги? Как фашисты?
– Есть и пострашнее. Однако не пугайся, ты будешь хорошим солдатом.
– На небе?
– И на земле успеешь.
Дед отошёл в Пасху. Была она ранняя, в апреле, и снег ещё не весь стаял. После оттепели лёд на озере лежал голый и тёмный. Когда сквозь быстрые облака изредка прорывалось солнце, он начинал сиять и искриться.
В тот день с утра в избе скопилась уйма народу. Тишины никто не нарушал. Соседи, родня, бабушкины подружки-старушки и малознакомые старики входили
– Всегда везучий Лёха был! На фронте разведчиком по минам ползал, а ни царапины. На медведя ходил до последнего, от бешеного лося за осиной прятался – всё как с гуся вода. И тут сразу к Боженьке! – рассказывала она всем, кто приходил в дом. – На Масленицу ещё на своих ногах ходил, в Прощёное из последних сил до Коськи-соседа дошёл, помирился. А мне на Страстную пятницу говорит, местечко тебе займу, но ты, Евдокия, не торопись. Ты ещё молодая, живи спокойно. Похорони меня только по-людски. Отца Петра позови. Деньги сама знаешь где. За радио лежат, в платочке замотаны. Там и отпеть, и на поминки, и на свечки останется. По воскресеньям ставь на помин моей души и за Гаврюхино здоровье.
Гаврик слушал бабушку и вспоминал, как в Масленицу дед с палкой, больше похожей на посох чабана, вышел из избы и сел на завалине. Он был в ушанке и фуфайке, худой и жёлтый, рот запал, а морщины рассекали лоб и скулы чуть не до самого черепа. Глаза же щурились на свет и смеялись. Стоял лёгкий морозец, ветра вовсе не было, и солнце лилось с неба, как музыка из репродуктора на столбе возле сельского клуба.
Народ шёл мимо на праздник, здоровались. Кое-кто из парней-зубоскалов подбегал поручкаться:
– Пошли с нами, дядь Лёша, покажешь молодёжи, как надо валенок метать!
Девушки, все нарядные и краснощёкие, сияли глазами и смущали Гаврика вопросами:
– Алексей Андреич, это ваш внук уже такой жених? Отпустите его с нами, мы ему невесту найдём!
Дед улыбался, махал рукой, мол, забирайте. Чуть лукаво и ласково щурясь, глядел им вслед.
А теперь дед умер и лежал в красном гробу спокойный, будто спал. Голова на подушечке. Только бумажная лента на лбу, в сложенных на груди руках иконка и стальная медаль «За отвагу» на лацкане пиджака. Гаврика подпустили к самому гробу, и он внимательно разглядывал деда. Ничего ужасного. Глаза закрыты. Такое же бледно-жёлтое лицо в морщинах, просто неподвижное. Руки и вовсе как живые. Большие, тёмные и в мозолях.
Хотя немного страшновато всё же было. Все вокруг молчат, разве что на кухне шепчутся, и дед спит так глубоко, что уж точно не проснётся. И ещё грустно, потому что отец вытирает рукавом покрасневшие глаза. Но тут за окном затарахтел мотор, и Гаврик разглядел меж тюлевыми занавесками, как во двор въезжает зелёный запорожец, а из него выбирается худой бородатый мужчина в чёрной шапочке, с саквояжем, как у врача, и в сером длинном пальто с жёлтыми военными пуговицами, из-под которого (мерещится, что ли?) метёт землю подол чёрного платья!
«Отец Пётр прибыл!» – зашептали вокруг. Первый раз в жизни увидев священника, Гаврик разглядывал его испуганно и жадно, но постепенно успокоился и даже почувствовал
Поздоровавшись коротко, отец Пётр поставил на лавку саквояж и снял пальто. Достал связку тоненьких, медового цвета свечей и пустил её по рукам, а потом, подойдя к гробу, опустил на сложенные ладони деда небольшой деревянный крест. Взгляд Гаврика приковал узкий золотой фартук до колен и золотые же манжеты на рукавах священника, которые засверкали под свечными огоньками. Мама осторожно захлопнула Гаврику рот, приподняв пальцем подбородок, и сунула в руки горящую свечу.
– Ну что, мои дорогие, – спокойно проговорил отец Пётр в тишине, – Христос воскресе! Кто знает – молитесь, кто может – креститесь, а кто не хочет – так послушайте, хуже не станет.
Он разжёг от свечи уголёк, раздул его и положил в железную чашку, висящую на цепочках и похожую на бабушкину ступку для перца. Потом стал раскачивать эту дымящуюся ступку и нараспев произносить малопонятные слова, иногда сверяясь с текстом по старой потёртой книге. Старики крестились и шевелили губами. Те, кто помоложе, внимательно слушали. Дым пах совершенно не как печной и не как от костра, слегка пьянил терпкой сладостью, и в колеблющемся огне свечей лицо деда вдруг показалось изумлённому Гаврику живым. Будто бы он тоже шевелит губами, повторяет эти непонятные слова и соглашается с ними морщинами, бровями и веками.
Потом понесли хоронить. Когда мужики подняли гроб на плечи, три древние старухи, с виду намного старше бабушки Дуси, стройно запели чистыми и сильными голосами: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас!» Гаврик был совершенно поражён и едва не заплакал, но не от горя, а от какого-то скорбного, щемящего восторга.
На улице Гаврика схватил за руку дедушкин сосед Серёга, самый весёлый и отчаянный мужик в деревне, отцовский друг:
– Поехали со мной, Гаврюха, дорогу деду подготовим.
Гаврик оглянулся на отца и, когда тот кивнул, лёг в сани за Серегиной спиной на ворох елового лапника. Серёга тронул вожжами рыжего Огонька, и сани, выскочив со двора и едва касаясь полозьями льда, полетели на другой берег узкого и длинного озера, к деревенскому кладбищу. От скорости у Гаврика перехватило дух, но он успел разглядеть, как гроб вынесли на улицу и поставили в телегу, а потом все медленно направились вслед за ней через деревню по оттаявшей дороге.
Лёд под санями был прозрачный, как бутылочное стекло. Он гудел под копытами Огонька, а подковы оставляли на нём глубокие зарубки. Гаврику казалось, что сквозь зелень льда он видит в глубине водоросли и тусклое мерцание рыбьих боков – словно райские птички перепархивают с ветки на ветку в сумраке джунглей. Свежие конские яблоки, падая, густо пахли и перешибали даже запах хвои в санях. Полозья свистели, ветерок обжигал лицо.
Мистики, розенкрейцеры, тамплиеры в Советской России
Научно-образовательная:
история
религиоведение
рейтинг книги
