Ящик водки

Кох Альфред Рейнгольдович

Вот, собственно, и все. Только тут.

…На стол ставится новая бутылка – это полуторалитровый магнум: чтоб лишний раз не бегать в подвал.

…А если сразу все не выпили, что делать? Пробку обратно засунуть, чтоб не выдыхалось? Ну-ну, попробуйте… Не лезет? Это вас отечественная химическая промышленность избаловала. Никогда не пейте вина из бутылок с пластиковыми пробками! Настоящее шампанское закупоривается исключительно натуральной пробкой, которая книзу расширяется раструбом и без специального станка вы ее обратно не впихнете. Но выход есть: вставьте в горлышко бутылки обычную вилку, зубьями вверх. Не знаю, как это явление объяснить с научных позиций, – но скорость выдыхания сильно падает.

…Чем закусывают шампанское? К примеру, вы решили выпить шампанское как аперитив. Удачная мысль, поскольку вы будете исследовать

букет «свежим ртом» (подстрочный перевод с французского). А какую легкую закуску подать к этому аперитиву? В Шампани часто в таком случае подают крохотные пирожки с сыром. Еще хороши мелкие моллюски. Лучше всего – устрицы. Неплохо подходят оливки – по той причине, что они не забивают вкус вина. Еще хорошо закусывать шампанский аперитив ломтиками черной редьки… Надо их посыпать крупной солью, чтоб сок пошел. И никакого масла, только редька и соль! Впрочем, когда нет экзотической редьки, сойдет и простая черная икра.

Если вы остаетесь с шампанским и дальше, после аперитива, сразу откажитесь от идеи заказать бифштекс или баранину – под них придется потребовать красного. Уместней заказать что-нибудь морское – рыбу, омаров, моллюсков. Можно птицу. Или, вот забавно, дичь! Да, гурманы полагают, что с шампанским хорошо сочетается маринованный дикий поросенок. Если вы решили держать марку и не отступать от шампанского до конца, до десерта, – то возникнет вопрос: какой же брать сыр? Выбор тут небогат: либо овечий, либо швейцарский.

И, закругляясь, закольцовывая тему шампанского, скажем, что очень хорошо шампанское и для опохмелки. Французы это отлично знают, но по своей скупости часто предпочитают обходиться аспирином».

В общем, я занимался рутинной газетной работой. Причем это была не новостная журналистика про сенсации – а такая неоперативная, несрочная, какой-то аналог старой советской журналистики, подобие очерков, которые шли в «Литгазете» или там в толстых журналах. С такой работы при старом режиме фактически шли на пенсию. По советским понятиям, верх карьеры – не той, что вверх, в отдел пропаганды ЦК КПСС, – а другой, той, что вбок или же вглубь. За это и деньги платили, и публика это читала со вниманием. В основном, думаю, оттого, что авторы таких текстов показывали кукиш в кармане, как-то тайком, замаскированно поругивали режим. Это был такой негромкий свисток, в который пускали незначительную часть пара. При новом же режиме такая журналистика не имела перспектив, поскольку казание кукишей перестало иметь смысл. Это была задним числом такая игра в большую журналистику, некая ностальгия. Так, если в детстве человек не наигрался в какие-то игрушки, потом пытается наверстать – покупает себе мотоцикл и ездит на нем вокруг дома. Бесцельно. Ему сам процесс интересен.

Вот так и я писал и с упорством, достойным лучшего применения, издавал эти свои книжки… Первую, про Америку, я как раз и отнес в издательство в самом конце 98-го.

Вторую я в том же 98-м начал делать про русскую провинцию. Вот все эти командировки, которые я сам себе выписывал и в которые ездил по своему хотению… Это все было для книжки «Такая страна», которая потом и вышла.

Мне вообще иногда кажется, что мы с тобой, Алик, говорим про две разные журналистики. Одна – где проплаченные наезды, такие же похвалы, где Минкин, Доренко и кто там еще. Это как сериалы, любимые народом. Вторая – вот эта умирающая (или умершая) старомодная журналистика, которая как-то образовалась в советские времена… В ней был Анатолий Аграновский – самый, наверно, там крутой. Я читал его в старые времена с тонким таким сильным чувством и думал – вот оно, искусство. При том что, конечно, журналистика в русском понимании деятельности – это такой второй сорт против, допустим, чистого сочинительства из головы. Меня всегда забавляли ситуации, когда сидит тот же Бовин (которого выжили из «Известий», и после Шакиров, придя в газету, мэтра принялся возвращать, но было уже слишком поздно – тот как раз покидал наш суетный мир), ветеран и классик, – и ничего, а некий юноша тискает вялую повесть, и у него начинают брать интервью. Кроме Аграновского, меня дико интересовал работавший в этой же приблизительно нише Геннадий Бочаров. Я до сих пор помню его очерки в «Литгазете»… Про летчика, самолет которого упал, и из этого была сделана целая история, на уровне Шекспира. С Бочаровым я, в отличие от Аграновского,

познакомился, посмотрел на классика живьем. Увы, и его тоже сместили с первых газетных ролей… Он стал писать все больше про авиацию, и уже не в старом добром ключе, а как-то иначе. Ваксберг, конечно же… Это были замысловатые судебные очерки про суть событий и явлений, после это было заменено «Дорожным патрулем»: о, глянь, жмуры валяются, во прикольно. Веление, типа, времени!

Из старых газетных волков мне всех ближе и понятней, и вижу его я чаще – Юрий Рост. Глубоко копает, пронзительно излагает, тверд и суров, и при этом в устном жанре в хорошей компании под водку – делает даже профессиональных эстрадников. Человек, в общем, концерт. И вот все они перестали писать то, что писали раньше. В чем дело? Похоже, спрос упал на качественные тексты про серьезное. Люди устали. Их долго кормили умными темами, насильно. И теперь они оттягиваются на попсе. Так при советах кругом была классическая музыка и классические же костюмы. Публика просто взвыла. И когда появился выбор, маятник ушел в другую сторону – вся страна переоделась из костюмов в джинсы и вместо Чайковского принялась слушать блатняк. Может, это еще переменится, а может, так и останется. И неизвестно, что лучше – из-под палки слушать классику или быть собой, чувствовать себя человеком под блатняк.

Короче, я бы сказал, что 98-й в моем понимании был последним полным годом той журналистики, которая искусство для искусства. И я, в общем, оттянулся напоследок. Была такая возможность. Нужно ли это было кому-то? Читал ли это кто? Поди знай. Но в целом попытки углубить это ремесло, довольно, в общем, простенькое, думаю, имели право на жизнь. И удачные примеры бывали в этом мире. Тот же Маркес, уж на что классик, деньги на жизнь зарабатывает модными романами, а после для души пишет заметки в журналы. В чем-то я его понимаю… В том 98-м, помню, весело мне работалось в компании Колесникова и Панюшкина. Мы считались спецкорами при главном редакторе и печатали этакие здоровенные простыни. Было что-то вроде индукции, когда одна катушка возбуждается от другой: ну-ка, ну-ка, что написал товарищ? Я бы смог так? И начинаешь так с трепетом читать, боясь и желая, по примеру Бунина, наткнуться на нового Набокова и воскликнуть: «Этот мальчишка объявился и всех нас, стариков, перестрелял»… Э-хе-хе! Где это все? Но, с другой стороны, как прочтешь, бывало, так сразу и полегчает: зря волновался.

Нашим начальником отдела, или, точнее, координатором, был Джемс Дранников, он же Дракон. В старые времена он гремел, сочинял, мотался по стране, носил кожаный пиджак и широко гулял в Домжуре (куда, если не на выезде, ходит каждый вечер вот уже 40 лет, а когда пропускает, официанты волнуются, не случилось ли чего со стариком), а после ушел в кооперацию торговать майками. Майки иссякли, и он снова пошел в журналистику, то есть второй раз вошел в одну реку – и еще какое-то время она несла нас в одном русле. Было весело.

Концовка темы такая. Где-то в те времена ветеран и фанат старой журналистики, заводной мужик Саша Куприянов, известный как Купер (начинал в старой «Комсомолке» собкором), став на какое-то время большим менеджером в потанинских СМИ, позвал меня возглавить проект и стать начальником. Я вежливо отказался. Он удивился: как так, это ведь этап карьеры, причем завидный! Я задумался: как бы ему объяснить? А сидели мы в каком-то из «известинских» кабинетов… И я говорю: вот, я хочу карьеру, но не начальственную, а такую, как у Аграновского. И Купер мне отвечает: а чего, ты и так уже как Аграновский. Тебе, чтоб с ним сравняться, немногого недостатает. А чего? Да гикнуться. Пардон.

Шутка, а все равно приятно…

Что же касается личной жизни, то в апреле у меня, как это и было запланировано, родилась младшая дочка. Все было иначе, не так, как со старшей. К тому времени появились какие-то деньги – на витамины, отдельную палату, серьезного доктора. Он меня звал на роды: хочешь – приходи, смотри и даже помогай. Но делать этого он не советовал. Поскольку, на его взгляд, некоторых вещей в жизни лучше бы не видеть. Бывают лишние знания. По наблюдениям доктора, у мужчин, которые видели роды, менялось отношение к женщинам. В худшую сторону. И, в общем, я не пошел. Я все-таки согласился с тем выводом, что лишняя информация – она бывает. Каждый из нас может такую найти, покопавшись в памяти. Зачем же ее множить своими руками, не считаясь к тому же с личным временем?