Ящик Пандоры
Шрифт:
Это была укоренившаяся в последние годы жизни привычка ее бабушки, когда та могла передвигаться, уже только опираясь на толстую, довольно массивную трость с литой серебряной ручкой, выполненной в форме головы какой-то диковинной птицы. В минуты крайнего душевного волнения или полагая, что ее почему-то не слышат и не замечают, бабушка, не привыкшая к подобному отношению, начинала возмущенно стучать тростью об пол до тех пор, пока не добивалась требуемого внимания или, напротив, устранения того обстоятельства, которое выводило ее из себя.
Именно это происходило и теперь. Неведомо как оказавшаяся в темной спальне внучки, Ванда-старшая остановилась рядом с ее кроватью и
Ванда уже сидела на кровати, пытаясь резким взмахом головы стряхнуть с себя последние клочья сонного наваждения и одновременно освободить лицо от паутины облепивших его длинных и спутанных во сне волос.
Наконец ей удалось и то и другое, и с более отчетливой со сна хрипотцой в голосе она заговорила:
— Перестань, перестань, бабушка, прекрати! Я тебя слышу, я проснулась, я понимаю, что ты чем-то рассержена, но если ты не прекратишь стучать и не заговоришь, я вряд ли что-нибудь сумею понять.
— Тебе следовало понять это уже давно. И тогда бы мне не пришлось вести себя подобным образом. Неужто ты полагаешь, что мне доставляет удовольствие вторгаться к тебе, спящей, устраивать весь этот тарарам и вообще поддерживать образ самодурствующей тиранши?
— Нет, бабушка, я так не полагаю. И успокойся, пожалуйста: ни самодурствующей, ни какой другой тираншей тебя никто никогда не считал.
— И на том спасибо, однако я знаю, меня ты не проведешь: тебя стук моей трости всегда раздражал, хотя, надо отдать должное твоей выдержке и долготерпению, ты никогда этого не демонстрировала откровенно. Так, проскальзывали некоторые косвенные признаки.
— Интересно, а тебе такой способ общения пришелся бы по вкусу, хотела бы я знать?
— Мне? Боже упаси! Я бы эту самую трость давно уже переломила через колено и вышвырнула в окно без малейшего душевного трепета. Ты, девочка, бесспорно, человечек более мягкий и терпимый к чужим слабостям, нежели я, грешница. Но тут уж ничего не поделаешь теперь.
— Ну, через колено — это вряд ли…
— Ванда, не спорь со мной… Тем более сейчас.
— Хорошо, бабушка. Через колено, так через колено, только колену было бы очень больно. Но ты ведь не за этим меня разбудила?
Ванда пребывала в довольно странном, незнакомом ей состоянии, как бы оказавшись вдруг непосредственно на границе, разделяющей оба мира. Причем граница эта при ближайшем рассмотрении казалась весьма условной и эфемерной субстанцией, ничем и уж точно никем всерьез не оберегаемой, потому переход из одного мира в другой представлялся ей в эти минуты делом совершенно несложным, более того, возможно, даже легким и приятным. Так казалось. По крайней мере присутствие бабушки в ее сегодняшнем, реальном мире Ванду нисколько не удивляло и уж тем более не страшило. В том же, что окружавший ее мир абсолютно реален, у нее не возникало ни малейших сомнений, потому что, разговаривая с бабушкой, она отчетливо видела перед собой привычный интерьер своей спальни. Окончательно проснувшись, Ванда не преминула даже взглянуть на часы возле кровати: они показывали без четверти два
Не казался ей странным или пугающим и сам разговор с бабушкой, тем более что та выражалась в привычной, свойственной ей манере. И только суть того, что непременно хотела донести до ее сознания бабушка, отчего так гневалась и была раздражена сверх меры, ускользала от Ванды, и это по-настоящему тревожило ее. Поначалу только тревожило.
— Что происходит, бабушка?
— Святые угодники, она еще спрашивает меня, что происходит?! Вокруг убивают людей, льется кровь, страдают безвинные души, а ты, умница-разумница, ведешь пространные теоретические беседы под кофе и не изволила ни разу вспомнить то, о чем я тебе уже намедни говорила.
— Я помню, бабушка. Помню, но не понимаю. Ты хотела, чтобы я ответила, почему меня назвали Вандой?
— Именно!
— Но я не понимаю, какое это имеет отношение к злодействам маньяка?
— Наплевать! Наплевать на твое непонимание! Потом поймешь. Изволь выполнять что сказано, а понимать, разбираться, размазывать манную кашу по тарелке со своим неудавшимся мужем будешь потом, когда кровь человеческая перестанет литься. Опомнись, Ванда! Люди гибнут из-за косности твоего ума. Их кровь падет на твою душу! Это страшно, неужели ты не чувствуешь, как это страшно?!
— Страшно то, что ты говоришь, бабушка! В чем ты обвиняешь меня? Хорошо, я готова отбросить всякую логику и не пытаться сейчас понять, какова связь между нашим именем и этими смертями. Но я знаю только то, что меня назвали Вандой в честь тебя! Так что же дальше?!
— Думай! Меня же тоже почему-то назвали именно так! Думай, ищи!
— Да где же теперь это искать, Господи? Кто же помнит теперь, почему тебя назвали Вандой? Все давно уже в том, вашем мире. Ты ставишь передо мной неразрешимую задачу, бабушка, это бессовестно, в конце концов.
Последние слова Ванды потонули в отчаянном стуке тяжелой трости о паркет. Возмущению бабушки не было предела.
— Твой ум стал ленив, Ванда! Ты слишком много внимания уделяешь тому, чтобы сохранить молодость и изящество тела, а ум твой между тем заплыл толстым слоем жира. И ты не желаешь расстаться с ним. Еще бы, так спокойнее жить, не обременяя себя серьезными проблемами…
— Мне спокойнее жить? Побойся Бога, бабушка! Этот человек охотится за мной! С этим ты, надеюсь, не станешь спорить? О каком покое ты говоришь, когда я держу себя в узде из последних сил? Мне страшно, бабушка, я боюсь! Он мерещится мне в каждом закоулке. Ты же знаешь, как они бывают изобретательны, никакие меры безопасности, как правило, от маньяков не спасают. Тебе ли этого не знать, ты же столько лет изучала их и лечила! И я знаю, и от этого мне страшно, мне даже сейчас страшно, когда ты здесь, а когда я остаюсь одна… — Ванда неожиданно заплакала, горько и отчаянно, навзрыд, потому что те слова, которые она впервые произнесла вслух, были своего рода признанием, признанием самой себе в том, что дела ее обстоят именно так. И, признавшись в этом, Ванда по-настоящему испугалась.