Ярость в сердце
Шрифт:
Очнувшись, Хики отвел глаза от огня. С некоторым изумлением взглянув на Кита, он пробормотал:
— Я не совсем здоров… Скоро приду в себя… Благодарю вас… я… — Хики остановил свой взгляд на Говинде и замолчал. Медленно откачнувшись назад, он сел прямо в жидкую грязь и, глядя снизу вверх на полное муки лицо Говинда, расхохотался.
У меня было одно желание — зажмурить глаза, заткнуть уши и пуститься бежать, бежать без оглядки, куда угодно, лишь бы ничего больше не видеть и не слышать. Ио ноги словно приросли к земле. Хотелось закричать, но из горла рвался истерический хохот, и я сдержала — крик. Я обвела взглядом мужчин вокруг меня. Лица у некоторых
Но вот Хики заговорил, то и дело разражаясь смехом, заговорил визгливо, сбивчиво, обращаясь только к Говинду, хотя слышали и все остальные.
— Ты — Говинд, не так ли?.. Я знаю, я тебя видел!.. Ты любил ее, я это тоже знаю, она мне говорила… Ну, так вот — смотри, что она натворила, твоя любовь! Спроси своих людей — вот они! — Он встал на ноги и указал на толпу горожан. Не только его рука, все его тело дрожало. — Они знают!.. Что же ты их не спрашиваешь? Чего боишься? Спроси!
Я бросилась бежать, преследуемая диким воем. То ли это выл ветер, то ли вопил Хики, — не знаю.
Кит опередил меня. Он подбежал к толпе, собравшейся у хижины, и протиснулся вперед. Я отстала от него всего на несколько шагов, но меня не пропустили. Я пыталась пробиться силой, но тщетно. Тут подоспел Говинд; под его яростным напором толпа раздалась, и я последовала за ним по пятам, пока меня не успели отрезать. Наконец мы вырвались на свободное пространство и оказались под небольшим выступом крыши.
Кит стоял па коленях, крепко прижимая к себе Премалу. Голова его была опущена, лицо скрывали волосы. Премалу я видела совершенно отчетливо и не понимала, почему меня не хотят подпустить к ней. В ней не было ничего пугающего. Может быть, она мертва? Я не могла поверить, что она мертва. Никак не могла. Я смотрела на ее лицо. Она была прекрасна, как всегда. Лоб чист и бледен. Густые смолистые волосы распустились и волной ниспадают на плечи. Почему жизнь так легко оставила ее? Почему разрушился чудесный сплав души и тела? Как сумела душа разорвать все узы, связывавшие ее с телом крепче, чем стежки хирурга, так что при этом не осталось никаких следов борьбы и страданий? И все же ее лицо было овеяно безмятежным покоем.
Но вот Кит опустил Премалу па землю, пламя полностью осветило ее лицо, и я увидела слегка расширившиеся ноздри и красные набухшие прожилки, просвечивавшие сквозь нежную кожу? То, что я приняла за тень, оказалось огромным багровым кровоподтеком. Я поняла, что Премала боролась с удушьем, боролась за свою жизнь. И тогда я наконец поверила, что она в самом деле мертва.
Кит встал. Он не произнес ни слова — я это знаю, потому что была рядом. С другой стороны от меня стоял Говинд. Первым заговорил он, и в голосе его было столько злобы, что я тотчас очнулась.
— Она любила тебя. Но ты ее никогда не любил, ты даже не знаешь, что такое любовь! Ты не дал ей ничего, даже домашнего очага. Это от тебя она бежала в деревню. Ты ее погубил!
Он смотрел на Кита, только на него одного. Черты его опухшего лица исказились. О, Кит! Неужели ты не видишь, что это лицо выражает не только страсть, не только ненависть, но и всепоглощающее горе? Сколько скорби должно быть написано на лице мужчины, чтобы вызвать сострадание?
Но Кит ничего не слышал и не видел. Боль, которую он испытывал, — была слишком сильна,
— Она помогала строить эту школу, — сказал Кит. — Ты знаешь, какое важное место занимала в ее жизни школа. А ты и твои прихвостни уничтожили школу, а вместе с ней и Премалу. Ты так же виновен в ее смерти, как если бы задушил ее собственными руками. — Замолчав, Кит повернулся к стоявшим с настороженным враждебным видом мужчинам, оглядел их злые, угрожающие лица и, остановив, наконец, взгляд на Говинде, с ненавистно произнес самое ужасное слово, каким только можно оскорбить мужчину.
Кит, видимо, не чувствовал ни малейшего страха; он просто отвернулся и шагнул, не оглядываясь, в темноту. Я не слышала никакого крика, никакого предупреждения, но кинулась к Говинду, крепко, обхватила его обеими руками, прижала к груди с такой силой, что стало слышно, как бешено колотится его сердце.
Потом все кончилось. B темноте раздался слабый стон и сразу потонул в шуме ветра, дождя и шипения огня. Толпа кинулась бежать, и я — впереди всех.
Кит, мой брат, лежал под дождем, в грязи, освещаемый лишь редкими вспышками молний. Он был без сознания. Я положила его голову к себе на колени и нагнулась, стараясь прикрыть его от дождя. Он пошевелился и приоткрыл глаза; их блеск не могли затуманить даже предсмертные муки. Несколько мгновений он с легким недоумением смотрел на меня, потом узнал и, как мне показалось, хотел коснуться рукой моего лица. Но едва поднявшись, рука его тотчас упала. Он сказал: «Не огорчайся». И улыбнулся. У него не было сил двигаться, но он улыбался.
Я ответила:
— Как я могу не огорчаться!
Мне показалось, что он засмеялся, но, может быть, я ошиблась.
— Ты никогда не умела лгать, — проговорил он.
Потом он умолк и перестал шевелиться, а между тем заведенная пружина его жизни раскручивалась, в самый последний миг он заговорил снова: и вот тогда мне опять представился ее образ — образ золотоволосой девушки, знакомой моего брата, лицо которой я почти забыла.
Я продолжала сидеть, склонившись над Китом и держа его голову на коленях. Кто-то тронул меня за плечо один раз, потом другой, окликнул по имени. Но я не двигалась и не отзывалась. У меня ни на что не было сил.
Внезапно я услышала чей-то плач. Плач становился все громче. Я подняла голову. Совсем недалеко от меня, прислонясь спиной к хижине, сидела удочеренная Премалой девочка. До этого ее там не было.
Я опустила голову Кита на землю. Теперь это был уже не мой брат, а только его бездыханное тело. Я встала и подошла к девочке. Она горько плакала — слишком горько для своих лет. Я взяла ее на руки, и она, испуганная, растерянная, прильнула ко мне теплым комочком.
— Пойдем-ка лучше домой, — сказала я, понимая, однако, что говорю глупость: ни у нее, ни у меня не было дома.
Мне было странно слышать свой собственный голос, странно, что он не изменился. Видимо, его звуки подействовали па девочку успокаивающе. Судорожные всхлипы прекратились; малютка отняла заплаканное личико от, моего плеча.
— Успокойся, моя хорошая! — сказала я. — Успокойся! — Опа засмеялась, хотя слезы еще не высохли па ее глазах, и потянулась ручонками к огню.
— Смотри, как красиво горит, — сказала я, но самой мне не хотелось глядеть на пламя, и я глядела па девочку. Пламя плясало в ее глазах, играло па ее коже яркими отблесками. И я тоже невольно повернулась в ту сторону.