Ярость в сердце

Маркандайя Камала

— Но что он имел в виду, когда сказал, что тебе, как окружному судье, полагается знать? — допытывалась Премала.

Кит разводил руками.

— Откуда я знаю, дорогая? Говинда я не понимаю и никогда не пойму.

— Ты сказал, что слышал кое-что о его деятельности.

— Как судье, мне приходится выслушивать очень многое. Это одна из моих обязанностей. Ты хочешь, чтобы я запоминал все, что доходит до моего слуха?

Продолжать разговор было бесполезно. Есть сферы, доступные только мужчинам, индийских женщин с детских лет приучают не вторгаться в эти сферы. Кит знал, что напоминать об этом Премале

во второй раз ему уже не придется.

Правду открыла мне Рошан. Заметив мое волнение (я еще не научилась напускать на себя невозмутимый вид), она спросила, что случилось. Ничего, — ответила я. Рошан не стала расспрашивать — у нее была мужская манера не показывать любопытства; как бы ей ни хотелось узнать что-нибудь, она умела оборвать разговор, если видела, что ее собеседник не склонен или не готов еще его продолжать.

Прошло несколько недель, и я сама сказала ей, что меня тревожит.

— Он член Партии независимости, — сообщила она. — До известной степени и я — тоже.

— Разве ты с ним знакома?

— Мы же встречались на свадьбе Кита, — напомнила она. — Только я не знала, что он твой брат.

— Сводный брат, — уточнила я. — Но я не думала, что он может… Чем он там занимается?

— Организует кампанию гражданского неповиновения. Только сам он готов идти еще дальше.

Кажется, именно в эту минуту я впервые узнала, что такое страх. Я чувствовала, как он медленно распрямляет свои черные змеиные кольца, чувствовала, как все отступает перед этой ползучей темнотой.

«Как далеко?» — спросила я, и не услышала собственного голоса. Я облизала губы и проговорила еще раз:

— Как далеко?

Рошан посмотрела на меня с сочувствием.

— Думаю, нет таких границ, которые он не решился бы перешагнуть. Разве ты не знаешь своего брата?

Я знала. Конечно, знала. Но я надеялась, что ошибаюсь.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Вскоре Рошан впервые попала в тюрьму. В течение нескольких месяцев она вела кампанию за улучшение условий для пассажиров третьего класса. Каждую неделю она печатала репортажи, в которых описывала какую-нибудь из своих невероятно трудных поездок (все их она совершала лично; не думаю, чтоб она хоть раз писала что-нибудь с чужих слов), как она изнывала от жары в медленно ползущем поезде, где нельзя получить ни воды, ни пищи, как стояла на подножке, не имея возможности втиснуться в дверь, либо задыхалась от тесноты в вагоне, где пассажиров оказывалось вдвое больше, чем положено.

Порядки на железных дорогах не изменились. Впрочем, никого из нас это не удивило, только одна Рошан была искренне поражена. Но она не сдавалась: обвинив управление железных дорог в обмане пассажиров, она пришла к выводу (и обнародовала этот вывод), что пассажиры, в свою очередь, вправе обманывать управление. Потом она перестала писать и начала вести агитацию среди пассажиров. И на этот раз мы не думали, что ей удастся добиться ощутимых результатов. Люди, предпринимающие путешествие, естественно, хотят добраться до места, у них нет никакого желания затевать скандал, который может привести к их аресту. Рошан же ничего другого им не сулила и тем не менее скоро приобрела последователей.

Несколько раз я ездила с ней (сначала из любопытства, а потом увлеклась сама) и слушала

ее речи перед толпами на вокзалах. Я не удивлялась, что она так быстро собирает вокруг себя людей — к этому ее умению я успела привыкнуть: меня поражала готовность, с какой мужчины и женщины шли туда, куда их вели; а ведь это были не горячие юноши, а здравомыслящие, в большинстве своем неграмотные люди, которым нелегко было решиться бросить вызов властям и которые видели в Рошан — светлокожей, элегантной, нарядной даме — человека из другого класса, сколько бы она ни тщилась доказать обратное. И все же они толпились вокруг нее; сомнения их постепенно рассеивались; они готовы были безоговорочно следовать за ней. Ничто не могло поколебать их веру, даже то, что многих из них арестовывали, тогда как Рошан оставалась на свободе; толпы пассажиров, которых уводил конвой, продолжали взирать на нее доверчивыми глазами.

Ничто, мне кажется, так не бесило Рошан, как эта несправедливость, и она продолжала свои поездки в надежде спровоцировать власти на активные меры. Однако совсем не просто, при отсутствии прецедентов, арестовать женщину, которая выходит за рамки своего класса и своего окружения и ввязывается в дела, ее не касающиеся; а если к тому же её отец владеет половиной окрестных фабрик, а муж занимает высокий пост в правительстве, положение еще сложнее. Поэтому власти делали вид, что ничего не замечают.

Раздраженная до предела, Рошан в конце концов опубликовала статью с грубыми личными выпадами против представителей управления железных дорог, и те возбудили против нее судебное дело. Состоялся суд. Рошан проиграла дело, и на нее был наложен штраф, но она отказалась платить и с ликованием отправилась в тюрьму.

Я ездила повидать Рошан. Прежде чем разрешить мне свидание, начальник тюрьмы, высокий седой шотландец, побеседовал со мной. Не являюсь ли я соучастницей заключенной? Не занимаюсь ли и я беззаконной деятельностью? Я ответила, что служу у Рошан, но что никаких предосудительных, с точки зрения закона, статей не писала. Не было также и случаев, чтоб я преднамеренно ездила без билета. Шотландец был рад это слышать и перестал смотреть на меня с таким недружелюбием. В этой стране, сказал он, и без того смутьянов достаточно.

— Рошан не смутьянка, — с обидой возразила я. — Если же она и стала такой, то лишь потому, что ее вынудили.

Он молча поглядел на меня, потом холодно уронил:

— Можете быть уверены — она попала за решетку отнюдь не потому, что поддерживала общественный порядок.

— Если она и нарушала порядок, — не стерпела я, хотя знала, что рискую лишиться свидания, — если она его и нарушала, то для этого у нее было достаточно оснований.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Люди всегда находят оправдание своим поступкам.

— Вы ее не знаете. Она…

— Напротив, — перебил он. — Отлично знаю. Знаю со дня рождения. А ее отца знал еще задолго до того, как она появилась на свет. Мы с ним старинные друзья.

Я растерялась. Пока я смотрела на него как на тюремщика, аргументы находились сами собой; теперь же, когда он предстал передо мной в другой роли, мое красноречие как-то сразу иссякло.

Он не отводил от меня взгляда, и в глазах его не было сочувствия, казалось, ему приятно видеть мое смущение. Он спокойно заметил: