Ярослав Мудрый
Шрифт:
Но днем на людях держал себя ровно и приветливо. Никто не должен знать, что творится у него на душе. Тем более сам Олав ему вполне понравился, он был прост, набожен, что сразу легло на душу Ярославу, и несчастен, потому как изгнан из собственной страны.
Началось все с пира, устроенного в честь гостя. Потчевать на Руси всегда умели, но тут Ингигерд, кажется, превзошла сама себя!
Огромный стол был сплошь заставлен угощением. На нем уже столько снеди, сколько едва ли могли съесть десятки крепких мужчин, а слуги готовы нести и нести еще блюда с осетрами, дичью, мясом, огромные ендовы с медами… На закуску
В кубки все подливали и подливали кому что – кому крепкое пиво, кому заморские вина.
Ярослав сидел во главе стола и осторожно наблюдал. Ингигерд, расположившаяся напротив Олава, не сводила с него глаз. А сам король беседовал с князем, отвлекаясь только на поглощение очередного кубка или очередной порции съестного, и не проявлял особого интереса к княгине. Просто красивая, хотя чуть поблекшая из-за беременности и возраста женщина, жена хозяина дома. Красивых женщин много, а вот домов, где бы его так встретили, не очень. Потому даже если бы Олав и вспомнил свою давнюю расположенность к Ингигерд, то рисковать положением ради этого не стал. К тому же ему очень понравился русский князь, который оказался умным и интересным собеседником. А что не слагал висы, так не всем дано, это не главное.
– Хороша у тебя еда, Ярицлейв, клянусь богом! Я скоро вовсе не смогу встать из-за стола! Вели своим слугам больше не нести, не то мы уснем прямо на этих лавках! – хохотал Олав, а за ним и вся его дружина.
– Ешь, ешь, – вторил ему Ярослав, – еще не все попробовал!
– Я сейчас лопну!
– Ничего, зашьем!
Снова стены терема в Ракоме сотрясали взрывы хохота.
Ингигерд не замечала ничего – ни того, что Олав по привычке вытирает руки о край вышитой скатерти, которой застелен стол, ни его довольно грубого смеха, ни многого другого… Зато все заметил девятилетний Владимир. Он подошел сзади к отцу и что-то зашептал на ухо. Ярослав повернул голову, прислушался.
– Почему мама так смотрит на этого варяга?
Шепот сына для князя словно удар, на мгновение сцепил зубы так, что желваки заходили, но быстро выправился, зашептал в ответ:
– Твоя мама и жена этого короля сестры, им есть что вспомнить, глядя на него, мама вспоминает свое детство.
Владимир, хмуро потупившись, вернулся на свое место, а Ярослав, улыбаясь через силу, наклонился, словно бы что-то спросить у Ингигерд. Княгиня услышала:
– Не ешь так нашего гостя глазами, это может ему не понравиться.
Муж выпрямился, а саму Ингигерд бросило в краску. Она действительно забылась и видела из всех
Княгиня окинула взглядом сотрапезников и вдруг увидела сына. В его глазах стояли слезы! Неожиданно мальчик поднялся и бросился вон из палаты. Ярослав показал на него глазами своему ближнему слуге Славцу, тот последовал за княжичем. Ингигерд тоже начала подниматься, но ее руку накрыла рука мужа:
– Сиди, без тебя справятся.
Это было для Ингигерд хорошим уроком, она поняла, что если не будет держать себя в руках, то рискует потерять уважение сына и сама стать посмешищем. Умом понимала, но справляться удавалось не всегда. Невольно она разглядывала Олава, пытаясь отыскать в нем то, что напридумывала себе сама за столько лет.
Князь и король вели долгие беседы о вере, Олав дивился разумности Ярослава и его вдумчивости. Князь пришел к вере едва ли не сам, только что крестили, остальное познал по книгам, это вызывало у Олава настоящее восхищение.
Как истинный мужчина, он не смог не отдать должное красоте своей бывшей невесты, но не более. Ингигерд не молодела за пройденные годы, и посвященная ей виса только сожалела о том, что красивая женщина уже носит золотую повязку. Олав не стал слагать висы, воспевающие ее красоту десятками в день, как об этом мечтала Ингигерд. Он ограничился всего двумя, в обеих назвав ее красивой – и все.
«Прекрасная женщина села на прекрасную лошадь…» И это все?! Лошадь похвалили не меньше, чем ее саму! Сначала Ингигерд рвала и метала, стараясь не подавать никому вида. Но с юности стоило ей разозлиться, как начинались сильные головные боли. Первое время после приезда Олава княгиня страдала такими болями слишком часто, к тому же была в тяжести, это тоже основательно портило настроение…
В общем, такая долгожданная встреча не принесла долгожданной же радости. От сознания, что столько лет обманывала сама себя, становилось еще хуже.
Если бы Олав проявил к ней больше интереса, показал, что влюблен, или напомнил, что был влюблен, то неизвестно, как повернуло, но король помнил слова Рёнгвальда. Да и Ингигерд нравилась ему не больше, чем любая другая красивая женщина.
Загляни она поглубже в свою душу, тоже поняла бы, что сама никогда не любила даже придуманного Олава. Но лишаться мечты так тяжело…
Олаву очень хотелось решить судьбу маленького Магнуса. Понимая, что возвращаться на родину придется с боями, он хотел бы оставить ребенка у князя Ярослава на воспитание, только не знал, как высказать эту просьбу. Ярослав предложил сам:
– Магнусу лучше пожить в Новгороде. Здесь его никто не обидит и… не достанет.
Немаловажное замечание, сыну действительно должно быть безопасно. Олав с радостью согласился. Согласилась и Ингигерд. Оставленный у них Магнус означал, что его отец обязательно вернется за сыном.
Оба отца очень хотели, чтобы их сыновья подружились, но это как-то не получалось. Магнус, воспитанный в варяжской вольнице, не мог понять послушного и вежливого Владимира. Он научился ходить на руках и частенько это показывал на столе во время трапезы. Конечно, далеко не всем дружинникам нравилось, когда перед их лицами вдруг начинали дергаться ноги мальчишки, но пока терпели, все же сын короля, хотя и незаконный. Если с ними ел отец, то Магнус не позволял себе таких выходок, а вот без него развлекался вовсю.