Ярослав Мудрый
Шрифт:
Киевская дружина вернулась с Иваном Творимировичем, а Рёнгвальд ушел с князем. Пора было заниматься делами Ингерманландии и Ладоги, да и жена, небось, совсем заскучала одна там на Волхове.
– Что тебя беспокоит в Хольмгарде, Ярицлейв? – Рёнгвальд упорно звал Новгород его скандинавским названием, а самого Ярослава Ярицлейвом. Тот не обижался, пусть себе.
– Почему новгородцы не оказали сопротивления?
– Не вини горожан, их застали врасплох.
– Я горожан не виню, но где был Коснятин?
Конечно, на этот вопрос Рёнгвальд не мог ответить при всем желании.
Ярослав
По уговору Брячислав не мог привести свою большую дружину, при нем была только малая, а у Ивана Творимировича княжья большая, с которой тягаться трудно, потому не чувствовал себя полочанин в Киеве хозяином. Но пусть и временное пребывание в городе многому научило Брячислава. Возвращаясь к себе в Полоцк, он начинал делать что-то в подражание стольному городу. Полоцку от этого хуже не было, город рос и становился краше.
Но если в самой полоцкой земле храмы спокойно уживались с капищами, то в Киеве вторых не было вовсе. Вот и получалось, что полгода в Киеве князь общался со священниками Десятинной, а полгода в Полоцке с волхвами. Его жена с маленьким сынишкой жила дома постоянно, привозить в далекий Киев сына она не решилась бы.
Помянув сына Брячислава, Ингигерд невольно задела чувствительную для него струну. Сын полоцкого князя был необычен, он родился в рубашке, и волхвы запретили матери снимать с головки малыша приросший след рождения. Будущий князь Всеслав, а пока маленький Всеславик, постоянно носил шапку, чтобы не показывать лишним глазам свою головку. И имя у княжича было языческим, никто и не поминал его крестильного.
У Ярослава, наоборот, как-то само получилось, что имена сыновьям давал отец, и все они были только христианскими, а имена девочкам – мать, потому старшую звали Эллисив, правда, в Киеве чаще звали Елизаветой.
В Новгороде князь сразу почувствовал напряженность, было заметно, что многие чего-то боятся. Конечно, ждали разбора, почему не сопротивлялся город при нападении, но приехавший князь словно забыл об этом! Он распоряжался обустройством разрушенного и разоренного, помощью тем, кто пострадал, судил, рядил и словно не собирался возвращаться в Киев. Это дивило новгородцев, причем каждого по-своему. Бояре прикидывали, что за этим последует, а купцы и особенно простой люд радовались – с князем оно как-то надежней и спокойней. Тем более с таким, который пущенной стрелой примчался выручать своих попавших в плен новгородцев!
По городу ходили разговоры, мол, не зря мы тогда не отпустили Ярослава за море бежать, не зря помогали ему Киев брать.
Самому Ярославу, жившему без
– С Брячиславом воевать удумали? Лучше бы его отбили, когда город брал! – смеялся Ярослав.
Узнав, что лежит недужным давний друг боярин Остромир, за которого когда-то пытался сосватать свою сестру Предславу, чтоб жила в Новгороде рядом, князь отправился проведать больного. Тогда мачеха сделала все, чтобы сестры остались в девах, были лишены простого женского счастья. У Предславы оказалась вон какая судьба, в чем Ярослав винил себя постоянно. Зато за Остромира князь Владимир отдал мачехину дочь Феофано.
Ни для кого не было секретом, что Ярослав из-за этого сестрицу терпеть не мог, хотя и прекрасно понимал, что не ее вина в таком замужестве, дочь не спрашивают, за кого выдают, особенно дочь княжескую. Понимал, а поделать с собой ничего не мог, потому и не бывал на боярском дворе никогда, если нужно, звал Остромира к себе. Но теперь тот лежал больным, пришлось идти самому.
Завидев князя с гридями, по двору суетливо и бестолково заметались слуги, на крыльцо выскочила княгиня, охнула и скрылась обратно.
– Хорошо встречают!.. Передай боярину – проведать его пришел, а не на пир, чтоб не вставал, и не суетись! – фыркнул ключнику Ярослав.
Тот закивал, закланялся, но суетиться от этого не перестал.
Сестра все же вышла князю навстречу, с низким поклоном поднесла чарку, державшие поднос руки дрожали, глаза смотрели в пол. В другое время Ярослав бы и чарку брать не стал, настолько не любил Феофано, но теперь, глядя на ее худые, сморщенные руки, вдруг пожалел: а ведь и у нее, небось, судьба не мед… Нелюбая и мужем, и родичами, и челядью, она жила тихо, как мышка, стараясь лишний раз не попадаться никому на глаза.
Взял чарку, осушил, поставил обратно, крякнув: крепкая настойка у боярина! И вдруг спросил неожиданно даже для самого себя:
– Как ты живешь-то, Феофано?
Та вскинула на брата большие материнские глаза и неуверенно прошептала:
– Хорошо живу…
Ярослав знал, что Остромир не обижает супругу, но одного терпения, чтобы быть счастливой, мало. Вдруг подумалось: а есть ли у них дети? Но размышлять некогда, сзади уже заглядывал через плечо ключник, интересуясь, отобедает ли князь?
Тот отмахнулся:
– Сказано же: не суетись! Обедать не стану, а вот с боярином поговорить хочу. Проведи. – Это уже к сестре, чтоб перестала трястись. Та легко улыбнулась, кивнула, показывая на лестницу, ведущую наверх во внутренние покои:
– Там он.
– Чем недужен-то?
– В ледяной воде искупался, вчерась горел весь, а ныне полегчало. Он тебя, князь, только сегодня вспоминал.
Остромир попытался подняться навстречу с ложа, но Ярослав показал, чтоб лежал. Присел рядом, спросил, не надо ли чего, пожалел о болезни. Феофано, видно, понимая, что хотят поговорить наедине, поспешно направилась к двери. Ее догнала просьба Ярослава: