Янтарный сок

Боброва Элла Ивановна

2. «Сомненья нет: меня ты не полюбишь…»

Сомненья нет: меня ты не полюбишь. Напрасно я так терпеливо ждал. Немы упрямо сомкнутые губы, но правду горькую я угадал. Я знаю, что ты искренно пыталась забыть любовь к другому всей душой; но, верно, ты не раз воображала, что пред тобой не я — а тот, другой… А я за радость редкостных мгновений расплачиваюсь горечью двойной: та нежность, что казалась пробужденьем твоей любви ко мне — была игрой! В смятенье чувств моих — нет места гневу: без ропота приму я жребий свой. Ты — как огни в закатном ярком небе — останешься несбывшейся мечтой.

3. «Я в любовь давно уже не верю…»

Я в любовь давно уже не верю, и признаний позабыл слова. Взвешивает радость новой мерой не кружась, как прежде, голова. Встреч ищу. Но в сердце нет горенья; дрожь волненья голос не прервет. Чужды мне любовные сомненья, чужд непролитых слез тайный гнет. Нет, любви я больше не поверю: дорог мне души моей покой. Почему же гаснет в дымке серой свет заката, прежде золотой? Почему бегут бесцветно весны, ночь длинна, но сон не шлет утех; почему

в горах и в чаще леса эхо мой не повторяет смех?..

«Помню все. Был ноябрь. Первый снег…»

Моему сыну

Помню все. Был ноябрь. Первый снег. Было первое в жизни горе. Как вчера — у ворот следы от резиновых черных шин. Вновь ноябрь. Полегло меж мной и родным моим домом море Так вошел он в судьбу мою горевестником странно-злым. Но потом — был другой ноябрь: хлопья снега в легком круженье заметали следы иных, бороздивших память утрат. Первых елок в витринах свет, предрождественское волненье — Весть «оттуда»?.. Вернулся, жив! Первой (первой!) внучки рожденье… О, заморский ноябрь! Дарил ты мне много звенящих дат.

3. …КТО ВЕК СВОЙ КОВАЛ…

О «Портрете в рифмованной раме»

Ирине Одоевцевой

Предо мной необычный портрет в светящейся «лунной» раме. Акварелью? Маслом? О, нет! Написал свой портрет в красках слова поэт. Ну, а я (вдруг у вас его нет…) Опишу его здесь стихами. Полотно соткано из улыбок отчаянья, любви к жизни, раскаянья… Сколько, сколько в нем красок, тонкой кистью начертанных масок! Вот глаза голубые: то кокетливо-нежно-живые, то вдруг темные, мукой залитые, горем, горем убитые… Но всегда умно-добрые и лучистые, звездоподобные. Лишь порой — гневно-бешено-гордые. Искрометен в «Портрете» смех и невинно-беспечен «грех». Своенравная мысль — царица: лунной нитью засеребрится и… спешит в легкой шутке скрыться. («Во всем виноват верблюд. Отдать верблюда под суд!») А каноны, предначертанные законы — для других. Вольным-волен в «Портрете» стих. Разностопны ямбы? Так что же? Краски раду — в слово! Оно все может: («В лунном свете блекнет повилика, В лунатичности серебряного лика Воскрешает призрачно и дико Прошлое на новый лад…») Вы осудите: много цитат… А ведь стих здесь — оттенок цвета. Упущу — не будет портрета. Но каким же я вижу поэта на «Портрете»?.. Грусть и радость живут в нем, как сестры, рядом; а слеза дуновенью веселья рада. («Как мне грустно, как весело мне! Я левкоем цвету на окне, Я стекаю дождем по стеклу, Колыхаюсьтенью в углу…») Светлой верностью дружба озарена; а любовь — сердцем-памятью сохранена. Чувствую молодость в новом портрете (как в виденном прежде, в мягком берете). И нового века вижу черты в лице прежней «невской» красоты. («лейте, лейте херувимы, как на розы Хирошимы, райский ужас между слов!..») В «Портрете» — ни Пиренеев, ни Сены: есть свет петербургских ночей весенних.

«Не сплю. Меня контрапунктом сложным…»

А.И. Солженицыну

Когда правда загнана в подполье,

она, задыхаясь, ищет выхода с такой силой,

что в неминуемый момент взрыва — погибает все вокруг…»

Эмиль Золя. «Я обвиняю».

Не сплю. Меня контрапунктом сложным всю ночь будоражит хор голосов. Глушат их века, камни стен острожных, радар, электрон — их убить не может ни сила стихии, ни власть богов. Пусть слов чужеземных иль русских, древних я смысл не всегда могу понять; но слышу мелодии септим гневных в попытке основы октав прорвать. Здесь соло вдруг тонет. В фальцете, в свисте я слышу: измена… клевета… позор! Но вновь прорывается голос чистый, в нем дрожь страдания, в нем сила истины, и он — один — покрывает хор, как колокол: «Требую правды, света… Я обвиняю: царит в стране бесправие… всех виновных — к ответу! Погибну я, но не буду нем! То было… Как, было в нашем столетье? Ведь явственно слышу фальцет и свист, и вот он — полный презренья к смерти разносится эхом по всей планете над всем смелый голос, печален и чист. Так будет: на Сене, Москве-реке, Арно… Где б рот ни закрыли любимцу муз рукою невежественно-коварной — в ответ прозвучит на весь мир J’Accuse!

«Художник и Поэт в нем жили рядом…»

В.А. Сумбатову

Перо и Кисть — вот герб двух светлых муз; Как благодатен тесный их союз!

Художник и Поэт в нем жили рядом. Перо учило кисть уменью петь, и радуга была ему наградой: перо впитало жадно красок радость, сулила юность — вместе ввысь лететь. Им надломила крылья вдруг война, перо и кисть сломив одним ударом. Но смерть минула храброго гусара: богатой в мире жатвою она впервые так была поглощена. (В поход шел воин с верою поэта: Руси открыта в будущее дверь. Ей нужен мир, теперь пора расцвета… Помочь необходимо ей! Наветам, злым, разрушительным — не верь, не верь.) Недвижна кисть. Но обморок пера повторно прерывает голос Музы. Недуга медленно снимая узы, настойчиво зовет: «Вставай, пора!» Пот; очнулся. Но в бреду металась страна его: в беспамятстве толпа от вековых традиций отрекалась, колонны храмов и дворцов взрывала, от ярости, зажженной в ней, слепа. Вдруг… Счастье? Да. Он больше не один. Старинный дом — гнездо их на Покровке — Вдвоем. Камин. Кофейник на спиртовке… Пусть в городе восстанье, залпы, дым — ничто не разлучит их. Вместе — в Крым! Кто там?.. В матроске мальчик и кадет с перрона машут. Лица их знакомы… Толпа чужая. И не те знамена — прощался с детством, с юностью поэт. За Перекопом — Севастополь… Трое теперь в гнезде их. Но в душе больной предчувствие

потерянного боя — в Константинополь!.. Нет нигде покоя: повсюду солнце «с траурной каймой». Вдруг в семихолмном Риме видит он берез (берез!) «зеленые фонтаны». Стал шире и яснее горизонт. Перо и кисть запели в унисон Он счастлив: с ним всегда его Роксана. И хлынули стихи на полотно, с палитры — брызги красок на страницы; торопится он солнцем насладиться, боясь: не затемнилось бы оно… Десятки лет спустя: не может мгла отнять у памяти тот «полдень-диво», всё — даже облако над полуспелой нивой, что кисть его тогда пленить смогла — поэт вновь пред собою видит живо. Он, побеждая зреньем новым тьму, поет о мире, видном лишь ему.

«Боязливость ребенка. Бесстрашие льва…»

Надежде Мандельштам

И блаженных жен родные руки Легкий пепел соберут.

Осип Мандельштам

Боязливость ребенка. Бесстрашие льва и святого презренье, — в светлой раме является мне обновленный портрет. Кистью друга воссоздан для будущих он поколений. Мир узнал, вопреки искаженьям судей, их запретам презренным: был в России двадцатого века затравлен поэт. Не умел семенить за судьей. Отрекаться. Челом бить с повинной. Как герой из Ламанча копье, поднимал голос свой. (А Россия теряла в бессильи сына за сыном). О грузине всевластном сказал: «Что ни казнь у него, то малина…» Волки приняли вызов: был злобен их скрежет и вой. Слежка. Обыск. Вот груда стихов на полу. На сонете Петрарки дописал перевод полицейский сапог. За окном где-то ворон привычно-пророчески каркнул, и поэта, подвластного злейшей в истории всех олигархий, увели за порог майской ночи, за жизни порог. Друг-жена и свидетельница Долгих с Музою споров поэта в память сердца сумела подслушанное заключить. Защитив от Серпа и от Свастики черных наветов, пронесла она клад свой бесценный, чтоб снова отдать его свету — низко хочется голову мне перед нею склонить.

«Зарождались стихи. Но поэт за стеной молчанья…»

Памяти Д.И. Кленовского

«В чужом плену моей родной земли Я мертвым был…»

Д.К.

Зарождались стихи. Но поэт за стеной молчанья Терпеливо вынашивал медленно зревший плод. Стук заслышав в груди, говорил: погодите, рано… Словно знал, что возьмет их с собой в заморские страны, и когда-то домой ветер вольный их занесет. Так случилось: ушел молча с ношей он нерожденной. Русской беженкой Муза его появилась на свет. И разносится голос задумчивый, полнозвонный… Пусть всё ближе зима — вдохновенно, освобождено нам о лете слагает десятую песнь поэт. Первый крик… Долгий вздох. Миг рождения, умиранья. Жизнь и вечность — на всем неразгаданных тайн печать. Но прибой? Но сирень? Но любовь… Черепки мирозданья. Их находит поэт и — о чудо! — легким касаньем он умеет разрозненное в одно связать. Взглядом вверх. Мыслью вглубь. В стройном ладе его напевном барабанной нет дроби. Торжественных маршей нет. Но Нева? Но Лицей? Но холмы без крестов в тундре пленной? Все забыть? Не могу. Не могу — отвечает миру поэт.

Москвичка

Елене Сергеевне Кобяковой

Был исход. Был отчаянья бег…

Начало двадцатого… Век золотой в сияющих реял вершинах. Вдруг — «Искра». И в реве пожарищ «Долой!» Потом: Порт-Артур и Цусима. ………………………………………………………………………….. Ей было четыре, когда с баррикад подул первый ветер свинцовый, наткнувшись на стену, отпрянул назад (еще своей клятве был верен солдат) — и трон устоял трехвековый. Росла она — так хороша и стройна, что звал ее Елкой любимый. Задумчивости иль веселья полна — никто не умел так сиять, как она, озерами глаз густо-синих. Гимназия. Позже — курс права. (Отец был с чистой душой адвокатом. Увидев цветущего века конец, ушел он, не вынес заката…). «Да здравствует!» чередовалось с «Долой!» безвластьем в стране увлеченных. «Вставай!..». «Отречемся!» — здесь век золотой кончался. И хлынули мутной волной «хозяева» новые в Смольный. Знамена — ожогов следы в синеве, открытые, смежив раны. В день Мая хмельной потрясенной Москве сказала она «До свиданья!» Прилуки. Смягчил ее боль и испуг несломленный бурею тополь. И брат шел на брата — все дальше на Юг! Там тысячью тысяч заломленных рук Москвичку встречал Севастополь. Движения Белого черные дни. За морем, за морем спасенье! Гудели с тоской, уходя, корабли… Попала она на последний. Вповалку — плечом у чужого плеча — на чьих-то ногах головою. Прислушивалась к чьим-то грустным речам: «…а знаете, мне посвящен был «Колчан» влюбленным в меня Гумилевым…» Семь тысяч молитв. Ветра доброго пыл. Уже позади Дарданеллы. Без пресной воды и без угля доплыл «Рион» в водах мраморных к цели. Потом — страдный путь (мне ль его описать?) Москвички и всех легионов, что век Золотой помогали ковать, что жертвенно кинулись век свой спасать — ушел он, уплыл на «Рионе». ……………………………………………………….. «В Москве родилась я, в Москве и умру», — сказала (а было ей восемь). Все та же. И если не осень — исполнит, быть может, желанье зима: услышав, что с детства ей снилось, решит: заслужила за верность она желанный покой подмосковного сна — судьбы запоздалую милость.

«Враждуя, правят для меня незримо…»

Лидии Чуковской

Враждуя, правят для меня незримо и Раб, и Господин в душе моей. Не знаю утром я: за Господином пойду я или будет Раб сильней. Свершится ль часто власти перемена, зигзагом ли пройду дневной я путь, кто дел и мыслей будет сувереном, и строг ли будет с совестью мой суд. Обижу ли я друга недоверьем, предательством ли погублю его; иль пожелаю выдать, лицемеря, творение чужое за свое. У нищего ль в погоне за наживой я отниму котомки жалкий сбор; посею ли завистливо и льстиво яд клеветы, потупив скромно взор. Снесу ли молча чести оскорбленье, к земле трусливо голову склонив; искать ли буду жадно наслажденья, живой души в другом не пощадив… И если он, несчастный, о спасенье в беде меня напрасно призывал — тогда я знаю: каждое движенье, мой каждый вздох мне Раб продиктовал.