Янтарное море

Асанов Николай Александрович

Позже Лидумс понял, что эти «ножи в спину англичан», которые «втыкал» Вилкс, очень помогли делу. В тех случаях, когда что-то в их сообщениях не совпадало, Вилкс немедля становился на сторону Лидумса, доказывая, что многое он не знал по «законам конспирации», что в других случаях, конечно, прав Лидумс, который отлично знает местные условия и является доверенным лицом «самого Будриса!» Восхищение Вилкса Будрисом тоже накладывало свой отпечаток на все его «мемории»…

В эти дни Лидумс передал через Силайса в разведцентр радиограмму для Будриса, в которой сетовал на то, что задерживается в Англии на длительный срок, хотя ему «очень хочется опять быть рядом с

друзьями». Сообщил он и то, что доклад встречен благожелательно… О том, что радиограмма не была задержана «по техническим причинам», он узнал на следующий день, получив ответ Будриса. Кроме всего прочего, Будрис сообщал, что и он, и Анна с нетерпением ждут его… Это была первая весточка от жены. Но кто мог сказать, придумал ли Будрис «нетерпение» Анны или на самом деле говорил с нею? Запрашивать подробности о жене Лидумс просто боялся…

8

День полного признания посольской миссии Лидумса наступил так внезапно, что у «посла» могла закружиться голова от успеха, не будь давней выучки подпольщика…

Утром восемнадцатого ноября в комнату Лидумса ввалился Силайс и пошел на него с распростертыми объятиями, словно собирался удушить гостя.

— Поздравляю! Поздравляю со светлым днем, омраченным нашими вечными врагами! — восклицал он, прижимаясь холодной щекой к щеке Лидумса, похлопывая его по спине, делая все те нелепые жесты, какие делает мужчина, обнимающий мужчину, чтобы выказать ему свое полное расположение.

Лидумс едва не спросил, с каким это великим праздником поздравляет его опекун, но вовремя прикусил язык. Восемнадцатого ноября буржуазная Латвия праздновала день установления республики. Республика дала Лидумсу только тюрьмы и нищету, поэтому он мог забыть этот «светлый праздник». Но здесь он не имел права ничего забывать.

Он чуть не всхлипнул от душевного волнения, порылся в карманах, вытер белоснежным платком сухие глаза, теперь уже сам обнял Силайса, похлопал его по спине, сказал:

— Ничего, наш праздник еще настанет!

— Да, да, настанет! — воскликнул Силайс.

Человеческий язык значительно чаще скрывает мысли, нежели разъясняет их. Так и тут: два человека думали о совершенно разных вещах, хотя произносили одинаковые слова.

— Сегодня мы приглашены к главе нашего государства его превосходительству господину Зариньшу! — с пафосом воскликнул Силайс.

— О! — и Лидумс почтительно склонил голову, полузакрыв глаза, чтобы спрятать торжествующую усмешку.

— Господин Зариньш приглашает нас прибыть к восьми часам вечера.

— Ничто не помешает мне передать его превосходительству поклон от нашей непобежденной страны! Наши люди молятся о здоровье его превосходительства и надеются на его заступничество!

Они еще долго обменивались подобными высокопарными фразами, а Лидумс вспоминал все, что знал о «главе латвийского государства».

Ему не привелось встречаться с Зариньшем на родине. Карл Зариньш, дипломат старой школы, почти всю жизнь провел за границей. Теперь он был старейшим из оставшихся за границей дипломатов и официально признанным правительством Англии «главой латвийского государства». В свои восемьдесят лет Зариньш, по-видимому, не мог уже надеяться на торжественный въезд в Ригу на белом коне впереди оккупационных войск Англии и Америки, однако продолжал довольно активную деятельность «в защиту демократии». Зариньш назначал и смещал послов несуществующего латвийского государства. Только недавно он установил «посольские отношения» с франкистской Испанией. Единственное, что ему никак не удавалось,

это сместить старого посла Латвии в США Спекке. Тот интриговал и досаждал Зариньшу, как мог, требуя признания «равноправия». Было понятно, что Соединенным Штатам выгоднее и удобнее иметь в Вашингтоне собственного подручного, а не обращаться в Лондон к Зариньшу, и государственный департамент поддерживал притязания своего выкормыша.

Спекке и его «подпольная» деятельность были чем-то вроде отравленной стрелы в сердце Зариньша, да и на Силайса действовали удручающе, по-видимому, согласно поговорке о том, что «паны дерутся, а у хлопов чубы трещат». Ведь Силайс надеялся на министерский портфель в недалеком будущем, а что, если какой-то Спекке, отсиживающийся в Вашингтоне, будет протестовать?

Этот дележ шкуры неубитого медведя постоянно смешил Лидумса, но, как посол Будриса, он предпочитал во всем соглашаться с Силайсом и тоже осуждал «раскольнические действия» жителя Вашингтона.

Но вот Силайс прекратил высокопарные изъявления верноподданнических чувств, умолк и Лидумс. После этого Силайс осведомился, — есть ли у Лидумса вечерний костюм. — Да. — К семи будьте дома, я заеду. — Да. — До встречи! — и Силайс торжественно помахал ручкой.

— Одну минуту! — остановил его Лидумс. — А Вилкс поедет с нами?

Силайс приостановился в дверях, пожал плечами, спросил:

— Вы этого хотите?

— Конечно! Ведь он же видел обстановку на родине глазами западного человека! То, с чем мы уже свыклись, ему было внове! Он может многое подсказать, когда возникнет беседа между его превосходительством и мною… И потом, вернувшись на родину, он подтвердит мой доклад Будрису…

Силайс в некотором замешательстве пробормотал:

— Ну что же, если вы так хотите… Я предупрежу его…

Силайс удалился, а Лидумс принялся, посвистывая, приводить в порядок свой гардероб. Посвистывание, всяческие мелодические фиоритуры из народных латышских песен, четырехстрочия из гимна «лесных братьев» и из песни «Не боимся мы чекистов» должны были отчетливо звучать на магнитофоне, если таковой поставлен где-нибудь в его комнате. Человек, который не может и часа пробыть в одиночестве, не вспомнив родной мелодии, и постоянно повторяет угрожающие слова лесных маршей и гимнов — прямой человек!

Костюм, подаренный стараниями Большого Джона от имени английской секретной службы, еще не помялся, сорочки, выглаженные под наблюдением миссис Флауэр, были свежи и даже надушены, галстуки, приобретенные под руководством Эди Флауэра и Силайса во время путешествия по Лондону, и не ярки, и не вызывающи, и песенки Лидумса звучали все задорнее и задорнее. Ведь песни тоже могут выражать совершенно разные чувства. Тот человек, который будет прослушивать возможную магнитофонную запись, услышит бодрый голос человека, обрадованного и счастливого свиданием с главой государства, а истинная радость Лидумса может относиться к чему угодно, хоть к тому, например, что проверка закончилась, он входит в дело…

Без пяти минут восемь Силайс, Вилкс и Лидумс были уже возле посольства. Визит рассматривался как официальный, опоздание было бы непростительно.

Посольство размещалось в трехэтажном особняке. Внизу — канцелярия, на втором и третьем этажах — личные апартаменты посла. Впрочем, все здание казалось вымершим. Лидумсу хотелось спросить, кто же посещает канцелярию посольства несуществующей страны, но Силайс уже позвонил.

Швейцар, открывший дверь, подозрительно оглядел гостей, но узнал Силайса и торопливо принял плащи. Какая-то молодая женщина провела всех наверх, в гостиную.