Яд бессмертия
Шрифт:
— Просто делаю свое дело. То есть вывожу из-под удара Мевис и пытаюсь выяснить, кто ее подставил.
— Вы не видите здесь противоречия?
— Нет. Я много думала об этом… — Ева провела ладонями по коленям: на приеме у Миры у нее всегда потели ладони. — Будь у меня малейшее, самое микроскопическое сомнение в невиновности Мевис, то проблема бы наверняка возникла. Но сомнений нет — и моя совесть спокойна.
— Рада за вас.
— Разумеется, мне будет в тысячу раз спокойнее, когда я завершу расследование и полностью сниму с нее подозрение. Но, признаться, договариваясь
— Это для вас очень важно?
— Конечно. Я не могу нормально работать, если штурвал находится не у меня.
— А в личной жизни?
— Ну, кто же сможет отнять штурвал у Рорка?
— Значит, в ваших отношениях верховодит он?
— Верховодил бы, если дать ему волю. — Ева усмехнулась. — Наверное, он сказал бы то же самое обо мне. Кажется, мы с ним только тем и занимаемся, что оспариваем друг у друга главенство. Но в конечном счете плывем в одном направлении. Он меня любит…
— Это вас удивляет?
— Признаться, да. Меня ведь никто никогда не любил. Я понимаю, для некоторых это просто слова, и им ничего не стоит их произнести. Но для Рорка это больше чем слова! Он видит мое нутро, и оно его не отпугивает…
— А должно бы отпугнуть?
— Не знаю. Самой себе я не всегда нравлюсь, а ему — всегда. Во всяком случае, он меня понимает. — Только сейчас Ева сообразила, что именно это ей и следовало обсудить с доктором Мирой — темные закоулки души. — Наверное, так происходит потому, что у нас обоих было очень тяжелое детство. В возрасте, когда лучше этого не знать, мы уже знали, какими жестокими бывают люди. Что власть, оказавшаяся в дурных руках, не просто портит — калечит. Рорк… До встречи с ним я просто не знала, что такое любовь. Я занималась сексом, но не чувствовала ничего, кроме физического удовлетворения. Мне никогда не была доступна настоящая… Близость? Я правильно выбрала слово?
— Совершенно правильно. А почему то, что происходит между вами, вы назвали близостью?
— Потому что с ним можно только так! Ведь он… — Ева почувствовала, что на глаза ее навернулись слезы, и поспешно их утерла. — Он открыл внутри меня что-то такое, что сама я боялась открыть. Вернее, он каким-то образом завладел той частью моего естества, которую я считала отмершей. Мне всегда казалось, что я высохла душой в детстве, когда…
— Вам станет лучше, если вы найдете для этого слова, Ева.
— Когда меня насиловал родной отец! — Она вздохнула так, что чуть не лопнули легкие, и больше не пыталась сдерживать слезы. — Это было насилие, надругательство, боль… Он употреблял меня как последнюю шлюху, а я была еще слишком мала и слаба, чтобы этому воспротивиться. Он наваливался на меня, а если я пыталась увернуться — связывал. Избивал так, что у меня заплывали глаза, зажимал ладонью рот, чтобы я не могла кричать. Он насиловал меня так яростно, что я уже не знала, что хуже — само унижение или нестерпимая боль. Мне никто не мог помочь! Оставалось только в страхе ждать следующего раза…
— Вы понимаете, что себя вам не в чем винить? — тихо спросила Мира. Сейчас, когда нарыв прорвался, она старалась
Ева вытерла со щек слезы.
— Когда я приехала в Нью-Йорк, мне хотелось поступить в полицию. Ведь полицейские призваны бороться за справедливость, они сами вершат судьбы, хватают за руку преступников. Все казалось просто. Но, прослужив какое-то время, я увидела, что некоторые полицейские тоже паразитируют на слабых и невинных. — Она уже дышала ровнее. — Нет, виновата была не я, а он и люди, делавшие вид, будто ничего не видят и не слышат. Но мне по-прежнему приходится жить с памятью о своем страшном детстве. Когда я не помнила, мне было гораздо легче.
— Но ведь вы, кажется, давно все вспомнили?
— Очень отрывочно. Все, что происходило со мной до того, как в восемь лет меня подобрали на задворках, походило на лоскутья…
— А теперь?
— Теперь лоскутьев гораздо больше. Их слишком много! Все стало яснее, ближе… — Ева поднесла руку ко рту, потом уронила ее на колени. — Я даже вижу его лицо. Раньше не видела. Зимой я расследовала дело об убийстве Шерон Дебласс, в судьбе которой было сходство с моей судьбой. Наверное, поэтому я начала вспоминать. А благодаря Рорку воспоминания превратились в лавину. Я уже не могу им воспрепятствовать!
— А хотели бы?
— Если бы я могла вообще вытравить память о первых восьми годах своей жизни! — с ненавистью произнесла Ева. — К настоящему они не имеют ни малейшего отношения.
— Поймите, Ева, как ни ужасны были эти восемь лет, они вас сформировали. Это благодаря им вы способны сострадать невинным, благодаря им вы так сильны, содержательны и жизнеспособны. То, что вы все вспомните, уже не повлияет на вашу сущность. Я часто рекомендовала вам заняться аутогипнозом, но больше не рекомендую. Теперь ваше подсознание выпускает эти воспоминания на свободу в собственном ритме.
Ева покачала головой. Даже если доктор Мира права, она не возражала бы, чтобы этот ритм замедлился.
— Мне кажется, к кое-каким воспоминаниям я еще просто не готова. Однако мой мозг не знает отдыха. Мне все время снится один и тот же сон — никак не могу от него избавиться. Комната, отвратительная комната с мигающим красным светом в окне. Загорится — выключится, загорится — выключится… Кровать — пустая, но вся в пятнах. Я знаю, что это кровь. Очень много крови! Я лежу на полу, в углу, поджав ноги. Я тоже вся в крови. Своего лица я не вижу — оно повернуто к стене. Все вообще как в тумане, но это скорее всего я.
— Одна?
— Вроде бы. Не знаю… Я вижу только кровать, угол, мигающий свет. Рядом со мной, на полу, лежит нож.
— Когда вас нашли, на вас не было ножевых ран. На Миру глянули затравленные глаза.
— Я знаю.
Глава 10
Входя в дом, Ева была готова к ледяному душу — осуждению, которым ее обдаст Соммерсет. Она успела к этому привыкнуть, даже испытала противоестественное разочарование, когда дворецкий не встретил ее очередным презрительным замечанием. Он вообще почему-то не появился в прихожей.