Ячейка 402
Шрифт:
Тишина была определённой – ни шороха, ни всплеска. Никакого движения. Шарван понял, что здесь никого нет. Но несколько раз позвал. Голос отражался от воды. Русалки не появились. Он выругался, чтобы заглушить растерянность, достал мобильный, но даже в бледном свете телефона, даже без очков, было видно, что резервуар пуст. Становилось прохладнее – кстати оказалась куртка. Нужно было уходить, а он оставался, смотрел в воду. Не мог оторваться. Пахло не свежей водой, а закисшими тряпками, тоской, тоской. Пустотой. Впервые нахлынула
Связался с Леонидом Ивановичем. Долго объяснял ситуацию: он всё подготовил, русалки могли беспрепятственно выезжать, но они не явились, и не потому, что не хотели показываться, – потому, что их там не было, он ждал долго и заметил бы, если бы они просто прятались. Леонид Иванович пару раз порывался перебить, но Шарван не умолкал, пока не изложил суть дела.
Леонид Иванович закашлялся и почти извиняющимся тоном сказал:
– Можешь не ждать, Шарван. Они не появятся. Они утопились… Ну, что молчишь? Ты ещё здесь?
Шарван молчал, потому что не знал – это шутка и надо смеяться или Леонид Иванович что-то имеет в виду его пониманию недоступное. Такое случалось.
– Здесь, – спохватился.
– Ты не волнуйся… Расходы покрою, всё как обычно. Тебя не касается.
– Но что с ними всё-таки случилось?
– Да ничего, ничего особенного. Потом…
Хотел застегнуть куртку, но выяснилось, что она и без того застёгнута. Всё равно – во дворах, через которые возвращался, теплее, чем у воды. Не увидит Настьку какое-то время… Хлопнула дверца «Фольксвагена».
Салон автобуса. Её волосы были стянуты сзади резинкой – скучно, как и чёрные синтетические брюки. Она три раза спросила у водителя, когда её остановка – имени такого-то генерала улица, и водитель обещал позвать её. Но ей было мало: она боялась, что водитель забудет, и настаивала с детским упрямством.
Она села рядом со стеклом, уложила на колени потрёпанную дерматиновую сумку, сверху нелепо сложила руки и вдохнула глубоко, как перед прыжком в воду. Автобус тронулся.
– Почём здесь проезд? – спросила у сидящих впереди; ответили тихо – в любом случае во всём городском транспорте цена одна. Она не расслышала и спросила ещё раз.
Она абсолютно ничего не знала и до дрожи волновалась, хотя была уверена, что всё получится, – навязчивой больной уверенностью. Даже сходила в храм и помолилась, чтобы всё получилось. Денег на обратную дорогу не брала. «Не возвращаться. Лучше с моста вниз», – решила Анна. Её звали Анна. Благодать.
Анна никогда не вспомнит этой поездки, будто была слепой или действовала во сне. Какая была погода? Были ли рядом люди?
Если назавтра попытается вспомнить, как добралась до его дома, покажется, что автобус летел над глубоким провалом, над пустотой, и она вряд ли сообразит, что провал – не более чем река под автомобильным мостом. Неприятное, нечистое
Смутно-знакомые места, многоэтажки. Она была среди них всего один раз, в туман. Алая лилия с раздавленным стеблем на асфальте. Хороший или плохой знак? Лестница. Звонок.
– Ты? – Удивлённый Сергей на пороге. Сухое, узкое лицо. Заспанный, в спортивных штанах.
– Здравствуй.
– Ну, здравствуй. Что ты здесь делаешь?
Голос его неприятно дёрнулся.
Анна оживилась. «Он дома, он один – всё как задумано, как по писаному, всё хорошо, хорошо, хорошо», – радовала себя, но со дна уже поднималось тёмное и тяжёлое.
– Что я могу здесь делать? Проходила мимо, решила навестить старого знакомого. Надеюсь, ты не расстроен? Не обременю?
Сергей отступил на шаг, они прошли в неосвещённую узкую прихожую, заваленную хламом, и остановились. Дверь в комнату была приоткрыта. Оттуда тянуло табачным дымом. Цветными пятнами передёргивало телевизор, бубнили из него жизнерадостные голоса, бубнила музыка. В зазор было видно стул, с которого свисала мятая футболка. Анна не знала, как ей стать, ей было неудобно в теле, и сесть было некуда, и опереться не на что, и уйти немыслимо. Он смотрел на неё. Она пришла признаваться в любви и забыла слова.
Анна осознавала, что по её нелепому физическому расположению видно сейчас всё: пустые дни и ночи, очень много дней и ночей, и зарождение сумасшедшей идеи – прийти к нему, и расцвет идеи, когда она поверила, что необходимо всего лишь решиться, не хватает только решимости. И приведение в исполнение.
Слова не подходят, она не чувствует их, как плохой актёр, растерявшийся среди диалога. Кончики пальцев покалывает, в них нет ничего от эротических снов. Она стоит, опустив руки, и пытается придумать другие фразы для него. Лишь бы не уходить со сцены. Радостное оживление сменялось лихорадкой.
– Мне просто захотелось тебя увидеть, – продолжает фальшивый текст. – Давно я не бывала здесь, а тут как раз надо было, по делам, и вспомнила – вроде ты тут живёшь… И подумала – у меня вечер свободный, делать всё равно нечего, думаю – зайду, может, сходим куда-то вместе… В смысле, я просто подумала… Почему бы и нет? Вспомнила…
Не закончила фразу – разве не ясно? Они переспали, пусть один раз, пусть далеко не вчера – это достаточное основание, чтобы сходить куда-то вместе, – с её точки зрения, хотя бы, хотя бы сходить; но с его точки зрения – нет, и он не понимает, к чему её речь. Даже если он согласится выйти с ней – потом всё равно отпустит домой, но он не должен отпускать, не должен выходить, это она должна остаться, не должна возвращаться, всё разрушается. Все её мысли. Она не знала, между какими словами нужно вставить «я люблю тебя».