Ячейка 21
Шрифт:
– Ты разговариваешь со мной. Остальные свои гребаные делишки прибереги на потом.
Пару секунд он сверлил глазами Слободана.
Тот отдернул руку от телефона, как будто она была на дистанционном управлении.
– Он толкнул дерьмо, я же сказал. И к тому же племяннице самого Мио.
Йохум взял солонку и катанул ее так, что она слетела со стола и покатилась по полу аж до самого окна.
– Мирья?
Слободан кивнул:
– Да.
– Мио раньше-то о ней, правда, никогда особо не заботился. Так, проблядушка
Музычка из динамика, который висел над ними. Нарумяненные женщины рассмеялись и прикурили очередные сигареты, мужчины расстегнули воротники рубашек и спрятали обручальные кольца в карманы.
– Мне кажется, ты с ним знаком, с парнишкой-то этим.
– Давай-ка к делу.
– Со стиральным порошком намешал! А товар наш, сечешь теперь?
Он начал повышать голос:
– Мне это не нравится! Мио это не нравится! Чертов нарик!
Йохум откинулся назад, ничего не ответив. Лицо Слободана налилось краской:
– Кред! Слушок уже пошел. Стиральный порошок в венку – тут есть о чем побазарить.
Йохум начал уставать от сигаретного дыма, валившего от конференц-дамочек, от запаха копченых колбасок, от самого ресторана и слишком уж лощеных официанток. Ему хотелось на солнышко. Он подумал, что тюрьма Аспсос должна по идее рождать в людях тоску по всему этому: рестораны, женщины, но… На самом деле выходило с точностью до наоборот. Каждый раз после очередной отсидки он чувствовал, как тяжело человеку «оттуда» привыкнуть к здешней жизни.
– Черт, ты скажи просто, что я должен сделать.
Слободан увидел, что Йохум теряет терпение.
– Ни одна сволочь не должна продавать стиральный порошок, прикрываясь нашим именем. Сломай ему пару пальцев. Руку. Не более того.
Они посмотрели друг другу в глаза. Йохум кивнул.
Звучала музычка, пианино все рвало на клочки популярную песенку. Под нее он встал и двинулся к автомобилю.
Стокгольмский центральный вокзал все еще зевал, продирая глаза, несмотря на то что перевалило за полдень. Для одного – перевалочный пункт, для другого – подходящее место для сна, а вон там встретились двое одиноких. Он и она, для них тоже место найдется.
С полуночи лил дождь, так что все, у кого не было крыши над головой, потянулись к гигантским дверям, вошли внутрь и улеглись на скамейках в зале ожидания, гигантском, как футбольное поле. Проскользнув мимо охранников, затесались между вечно нервными пассажирами, что расхаживали по вокзалу: чемодан в одной руке, бумажный стаканчик кофе с молоком под пластиковой крышкой – в другой.
Хильдинг Ольдеус только что проснулся. Два часика придавил. Он огляделся.
Все тело ныло: лавка была жесткая, да еще какой-то умник без конца толкал его.
Последнее, что он ел, – пара печенюшек, которыми его угостил один из копов на допросе. Было это вчера днем.
Но есть
Он громко хохотнул, пара теток вылупились на него, и он показал им безымянный палец. Он был ничем, но ему надо было достать еще дури, потому что если будет еще дурь, он сможет и дальше быть ничем, отгородиться от мира и ничегошеньки не чувствовать.
Он встал. От него сильно пахло мочой, грязные волосы свалялись в колтуны, кровь из язвы в носу размазалась по лицу. Он был худ как щепка, гадок, этот двадцативосьмилетний отщепенец, как никогда раньше далекий от всего остального мира.
Он поплелся к выключенному эскалатору, вцепился в черную резину перил. Несколько раз пришлось остановиться, когда «вертолеты» в голове уж слишком накручивали.
Камера хранения была дальше по бетонному коридору, как раз напротив туалета, возле которого сидел специальный служащий и брал пять монет, чтоб человек мог отлить. Поэтому отливали в переходе метро, фиг ли.
Ольссон всегда лежал вдоль ячеек, где-то между 120-й и 115-й. Спал, сука. Хильдинг зашел, одна нога босая – ни ботинка, ни носка. У этой сволочи должны быть бабки, так что уж не до ботинка, хрен бы с ним.
Он храпел. Хильдинг потянул его за руку и здорово тряханул:
– Бабки нужны.
Ольссон посмотрел на него, не понимая, проснулся он уже или все еще нет.
– Слышь ты? Бабло гони. Ты еще на прошлой неделе должен был.
– Завтра.
Его звали Ольссон. Хильдинг, кстати, не был уверен, что это его настоящее имя. Они сидели в одной колонии в Сконе, но и там ни одна сука не знала, реальное это имя или нет.
– Ольссон. Штукарь за тобой! А ну гони! Или сам дурь доставай, мать твою!
Ольссон сел. Он зевнул и уперся руками в пол.
– Бля буду, Хильдинг, нет ни хера.
Хильдинг Ольдеус поковырял в носу. У этой суки не было бабла. Прям как у той собесовской твари. Как у сеструхи. Он ведь ей снова звонил и клянчил точно так же, как и тогда, на перроне в метро, несколько дней назад. И ответила она так же: «Это твой выбор, твои проблемы, не превращай их в мои». Он ковырял и ковырял в язве, сорвал запекшуюся корочку, и она снова принялась кровить.
– Мне нужно бабло. Достань где хочешь.
– А нету. Зато есть новостишка – она стоит той штуки.
– Что за новостишка?
– Йохум Ланг тебя ищет.
Хильдинг засопел, продолжая копаться в ранке. Он попытался сделать вид, что его это не беспокоит.
– Насрать мне на это.
– Хильдинг, а что ему надо?
– Сидели мы вместе. В Аспсосе. Видать, хочет чего-нибудь перетереть.
Ольссон потер щеку:
– Ну че, стоит тыщи?
– Бабло гони.
– Нету.
Ольссон похлопал себя по карману ветровки:
– Но малямс дури имеем.