Яблоневый дворик
Шрифт:
— Благодарю всех за терпение, — сказала председатель, и я повернулась лицом к комитету. — Кристофер, прошу прощения, вы значились под номером шесть, но у меня старый черновик с рукописными исправлениями, и я перепутала.
Кристофер как-его-там хмыкнул, подался вперед и заговорил достаточно громко, чтобы выдать незнание элементарных основ генетики.
* * *
Минут через двадцать объявили обеденный перерыв. Меня попросили вернуться по его окончании, хотя на основные вопросы я уже ответила. Своего рода перестраховка, чтобы не вызывать меня еще раз и не оплачивать мне целый рабочий день. Клерки и референты потянулись к дверям, я встала и начала собирать
В коридоре было людно — видимо, все комитеты устроили ранний перерыв, — и я немного постояла, решая, куда пойти — спуститься в кафе в холле или отправиться куда-нибудь еще. Свежий воздух не помешает, подумала я. Идея обедать в одном кафе с членами парламента и их гостями меня не прельщала. Пока я раздумывала, коридор немного опустел, и я увидела на одной из скамей незнакомого мужчину. Он о чем-то тихо говорил по мобильному, но смотрел на меня. Обнаружив, что я его заметила, он быстро закончил разговор, убрал телефон в карман и, не сводя с меня взгляда, встал. Если бы мы были знакомы, то я прочитала бы в его взгляде: «О, привет, это ты!» Но мы раньше не встречались, поэтому взгляд означал нечто иное, хотя элемент узнавания в нем все-таки присутствовал. Я встретилась с мужчиной глазами, и все решилось в одно мгновение, пусть я и поняла это намного позже.
Слегка улыбнувшись, я повернулась и пошла по коридору. Мужчина догнал меня и пошел рядом.
— Как вы все четко излагали, — сказал он. — Отлично умеете объяснять сложные вещи. Немногие ученые на это способны.
— Я преподавала, — ответила я, — и к тому же часто выступала перед спонсорскими организациями. Нельзя допускать, чтобы они почувствовали себя тупицами.
— Да уж, это последнее дело…
Тогда я еще не знала, что этот мужчина — ты.
Мы шли бок о бок, как друзья или коллеги, и наша беседа текла так легко и естественно, что любой наблюдатель решил бы, что мы сто лет знакомы. Но в то же время у меня сбивалось дыхание, и я чувствовала, будто сбросила с плеч какую-то тяжесть — может быть, годы? или привычную скептическую настороженность? Боже милостивый, подумала я, сколько лет я не испытывала ничего подобного.
— Вы волнуетесь перед выступлением?
Ты продолжал вести обычный разговор, и я отвечала тебе тем же.
Мы спустились на первый этаж, пересекли холл, и как-то само собой получилось (во всяком случае, так мне показалось), что подошли к эскалатору, ведущему в туннель, соединяющий здание, в котором мы находились, с главным зданием парламента. Стоять на узком эскалаторе рядом было невозможно, и ты посторонился, пропуская меня вперед. У меня появилась возможность разглядеть тебя: большие карие глаза, прямой взгляд; очки в металлической оправе, то ли в стиле ретро, то ли просто старомодные — я так и не поняла; жесткие, слегка волнистые каштановые волосы с проседью. Я пришла к выводу, что ты немного, на пару лет, моложе меня. И выше на голову, что неудивительно: я маленького роста. На эскалаторе, стоя на ступеньку ниже, я выглядела и вовсе коротышкой. Ты улыбался, глядя на меня сверху вниз, словно соглашаясь, что это и в самом деле смотрится нелепо. Когда мы спустились, ты одним уверенным шагом догнал меня и снова пошел рядом. Не красавчик, но в движениях, нисколько не резких, угадывалась решительность. Одет в темно-серый, на мой неискушенный взгляд, недешевый костюм. Да, в твоей манере держаться было что-то ужасно привлекательное, какая-то мужская грация. Ты вел себя спокойно и непринужденно, и я легко могла представить тебя, скажем, на теннисном корте. Я была почти уверена, что ты не член парламента.
— Так как, вы волнуетесь или нет? — Лишь когда ты повторил вопрос, до меня дошло, что на эскалаторе мы оба хранили молчание.
— Нет, — сказала я. — Только не в этой аудитории. Я знаю гораздо больше, чем они.
— Да, конечно,
Мы в молчании прошли по туннелю, мимо каменного льва с одной стороны и единорога — с другой, и добрались до колоннады. Это выглядело ужасно странно. Мы шли, люди нас обгоняли, мы чувствовали себя просто и свободно рядом друг с другом, хотя до сих пор не познакомились. Никаких имен, никаких общепринятых ритуалов — как я теперь понимаю, ты не в первый раз шел этим путем. Мы перескочили через целые этапы отношений, решив, что обычные правила на нас не распространяются. Но, разумеется, все это я поняла уже гораздо позже.
Когда мы вышли в открытую часть колоннады в Нью-Палас-Ярд, я поежилась и обхватила себя руками. Не было ничего необычного в том, чтобы повернуть налево и через Северные ворота войти в Вестмин-стер-холл, в этот обеденный час запруженный народом: школьные экскурсии, студенты, толпы туристов. Мы были в открытой для публики части здания парламента. Слева от нас за веревочными заграждениями стояли в очереди экскурсанты, дожидаясь, когда их пустят в галереи парламента: группа пожилых дам, двое мужчин в дождевиках, молодая парочка в джинсах. Парень и девушка прижимались друг к другу; он сунул руки в ее карманы, она — в его. В дальнем конце зала мы остановились. Я оглянулась назад, туда, где белел словно нарисованный на холсте дверной проем. Сколько раз в жизни человеку доводится испытать мгновенное влечение к другому, незнакомому человеку? Изведать ничем не объяснимую уверенность, что он предназначен тебе судьбой? Раза три? четыре? С некоторыми такое случается всего однажды… Ты едешь по эскалатору вверх, а он или она — вниз. Между вами пробегает искра, и все. Вы потеряны друг для друга навсегда. А со многими ничего подобного не происходит никогда.
Я повернулась к тебе, и ты снова посмотрел на меня.
Чуть помолчал и непринужденно сказал:
— Вы когда-нибудь бывали в часовне Андеркрофт?
Я помотала головой.
— Хотите посмотреть?
Я стояла на краю пропасти. Теперь я это знаю.
— Конечно, — так же непринужденно ответила я, копируя твой тон. В психологии это называется отражением. Мы постоянно этим занимаемся.
Ты чуть-чуть наклонился ко мне.
— Пойдемте сходим, — сказал ты и, повернувшись, очень деликатно, едва касаясь ткани жакета, положил руку мне на локоть.
Даже когда ты ее убрал, я все еще чувствовала прикосновение твоих пальцев. Вместе мы поднялись по широким каменным ступеням в дальнем конце зала. Наверху, под сверкающим витражом в память о погибших во Второй мировой войне, стояла сотрудница службы безопасности, плотная курчавая женщина в очках. Я отстала, ты подошел к ней и, наклонившись, заговорил. Я не разобрала слов, но по тому, как ты шутил и смеялся, было ясно, что вы знакомы. Вернувшись ко мне, ты показал ключ с квадратной биркой из черного пластика и сказал:
— Напомните потом, чтобы я вернул его Марте, иначе у меня будет куча неприятностей.
Мы пошли дальше. Вслед за тобой я спустилась по короткой каменной лестнице. Мы шагнули за черную кованую ограду и остановились перед тяжелой деревянной дверью. Ты отпер ее ключом, и мы шагнули внутрь. Дверь закрылась с глухим стуком. Мы стояли на верху очередной каменной лестницы, на этот раз довольно узкой и кривой. Ты спустился первым. Внизу нас ждала еще одна массивная дверь.
* * *
Подземная часовня оказалась маленькой и нарядной. Арки, низкие, как ветви деревьев в лесу, подпирали потолок, покрытый золоченой резьбой. Алтарь ограждали кованые бронзовые решетки с замысловатым рисунком, рядом располагалась богато изукрашенная купель — члены парламента крестят здесь своих детей, пояснил ты, ну, и венчаются. Насчет похорон ты не был уверен. Покрытые изразцами своды и пол часовни, мраморные колонны — все создавало впечатление красоты и тайны — возможно, потому, что часовня находилась под землей и предназначалась для тайных богослужений.