Яблоневый дворик

Даути Луиза

Примерно через полчаса я сказала:

— Мне пора. Надо появиться там до того, как начнут произносить речи.

— Надеешься хорошо провести время? — спросил ты, вдруг становясь угрюмым.

— А как же, — ответила я.

У меня было превосходное настроение, радость рвалась из меня наружу; не выпив ни капли, я опьянела от твоего желания. Правда, мне еще предстояло придумать, как получить назад свои трусы.

— Пойдем, — сказал ты, вставая. — Прогуляемся.

Мы вышли из кафе. Я повернула было на Пикадилли, но ты пошел в другую сторону — на юг, вниз по Дьюк-оф-Йорк-стрит. Я догнала тебя, заглянула в лицо — ты снова казался отстраненным. Через полквартала ты остановился возле кафе, где мы в первый раз пили

кофе, и я решила, что ты собираешься отпустить по этому поводу какое-то замечание. Но ты двинулся дальше, шагая широко и нимало не заботясь, поспеваю ли я за тобой. Стараясь не отстать, я уже слегка запыхалась. На переходе ты оглянулся. Из-за угла вынырнуло такси; ты выбросил руку, не пуская меня на проезжую часть. Такси проехало, ты шагнул на мостовую, я — за тобой.

На другой стороне ты свернул в боковую улочку, которая заканчивалась тупиком. Вообще-то место было оживленное: совсем рядом, на углу, располагался бар с затемненными окнами, уже наполнившийся ранними посетителями; наша сторона улицы оставалась пустынной: ни пешеходов, ни даже машин, потому что висел знак, запрещающий стоянку. Ни одного подъезда. Здания выходили в переулок задними фасадами, глядя на нас служебными дверями без ручек. Они открывались изнутри, чтобы впустить грузчиков с крупногабаритным заказом, но для других целей не использовались.

Я знала, что ты ищешь — это стало очевидно, как только мы свернули в переулок. Примерно на середине слева обнаружился дверной проем. Ты втолкнул меня в него, спиной к двери, прижав собой, чтобы нас не было видно прохожим с улицы. На нас смотрела только задняя стена дома напротив. Бросив на нее оценивающий взгляд, ты, видимо, решил, что она не представляет опасности, повернулся ко мне и прижался губами к моим губам. Одновременно ты залез мне под платье, твоя рука была твердой и теплой… Ты всегда знал, на какие кнопки нажимать.

В следующее мгновение ты уже был во мне, и я не могла поверить, что это происходит на самом деле — в двух шагах от Пикадилли, в час пик, когда в нескольких метрах от нас тысячи прохожих торопятся по своим делам.

Потом ты снова коротко поцеловал меня, вернул мне стринги и отступил на шаг, в своей обычной манере цепко сканируя обстановку, пока я торопливо, не снимая сапог, натягивала трусы. За все это время — правда, прошло всего несколько минут — в переулке так никто и не появился. Перед тем как покинуть наше укрытие, ты взглянул на меня, улыбнулся, потом легонько провел пальцем мне по носу. «Все о'кей?» — мягко спросил ты. Я кивнула.

Мы шли по тротуару в сторону ярких огней и городской суеты. В сапогах на высоких каблуках я чувствовала себя немного неуверенно. Дойдя до выхода из переулка, я подняла голову и увидела высоко над собой табличку с названием «Яблоневый дворик».

Часть вторая. А, Т, G и С

7

Сидя на скамье подсудимых, человек должен ощущать себя не то членом королевской фамилии, не то президентом, не то папой римским. Здесь, в окружении охраны, за загородкой из пуленепробиваемого стекла, простому смертному предоставляется возможность на своем опыте узнать, каково тем, кто всю жизнь живет под надежной защитой.

Люди очень неплохо относятся к обвиняемым в уголовном процессе: обращаются с ними по-доброму, хотя до некоторой степени как с малыми детьми. Обвиняемый в центре всеобщего внимания. Все вертится вокруг него.

Место подсудимых в конце зала, но сам зал такой короткий и широкий, что тебе все видно и слышно. Единственный человек, которому видно так же хорошо, — судья, сидящий прямо напротив. Ты и судья — северный и южный полюса судебного процесса. Тебя сопровождают в зал и из зала, его тоже. Тебе приносят еду, ему — тоже. И у тебя, и у него есть право прерывать процесс, отводить присяжных, возражать

свидетелям — правда, ты должен делать это через своего адвоката. Разница между вами только в одном. Он — север, ты — юг, вы — обратные друг другу величины, но нет никаких сомнений, какая величина больше. Он может на всю оставшуюся жизнь отправить тебя в тюрьму. Ты должен стараться не думать об этом, потому что иначе сойдешь с ума.

Лучший способ не думать об этом — думать о своих правах. Твои права здесь имеют значение, и часть работы судьи уследить, чтобы они должным образом соблюдались. Роберт, мой судебный адвокат, сказал мне, что единственное, чего боятся королевские судьи, — это успешная апелляция. Неуспешных апелляций они тоже не любят. В этих случаях их приговор ставится под сомнение. По одной этой причине судья, в остальном всемогущий, должен все время быть начеку. Твои права никоим образом не должны нарушаться или игнорироваться. Это дает тебе ощущение власти — хрупкой, возможно, иллюзорной, но все-таки власти. В течение всего процесса вы с судьей чувствуете себя не столько оппонентами, сколько партнерами, вынужденными вступить в своего рода брак по расчету. Ты подолгу изучаешь его, гадая, кого же, черт возьми, тебе навязали. Он точно так же смотрит на тебя, наверняка задавая себе тот же вопрос.

* * *

Разумеется, в первые дни судебного разбирательства я напряженно следила за каждой мелочью: улики, показания, свидетельства; реплики прокурора, нюансы поведения каждого свидетеля. Бросалось в глаза резкое отличие между профессионалами — судебно-медицинскими экспертами, полицейскими, свидетелем Г. — и случайными очевидцами: парнем из продуктового магазина, который видел, как ты садился ко мне в машину, хозяйкой квартиры, водителем такси. Профессионалы на свидетельской трибуне, как правило, оставались стоять, обращались к судье с подчеркнутым уважением, четко и громко произносили клятву. Любители благодарно кивали, слыша от судьи: «Позади вас есть откидное сиденье, не стесняйтесь им воспользоваться», — и тут же усаживались, не столько стремясь дать отдых ногам, сколько демонстрируя готовность выполнить все, что порекомендует судья. Они выглядели испуганными, но храбрились, полные решимости исполнить свой долг.

Сначала, когда свидетели давали показания, я пристально всматривалась в каждого, словно надеялась прочитать на их лицах свою возможную судьбу, как будто каждое их высказывание, даже самое пустяковое, могло сыграть в ней решающую роль. Если я не соглашалась с тем, что кто-то из них говорил, то делала у себя в блокноте пометку и в конце дня обсуждала это с Робертом.

Но потом я поняла, что ни один из свидетелей не может повернуть ход процесса. Это было под силу только мне. Пока свою версию представляло обвинение, меня для дачи показаний не вызывали. Подсудимого не имеют права принудить свидетельствовать со стороны обвинения.

Все это время я пыталась сосредоточиться, понимая, что позже настанет и моя очередь, но по ходу процесса возникало такое множество юридических споров — присяжных в эти минуты выводили из зала, — что мое внимание рассеивалось, и я переводила взгляд на балкон для посетителей. Его несколько раз освобождали от публики: когда я давала часть показаний и, само собой, когда выступал свидетель Г. Иногда утром или после перерыва охранник не торопился впускать людей, открывая двери, когда разбирательство уже шло полным ходом. Позднее Сюзанна рассказывала, что им приходилось подолгу ждать на бетонном пятачке лестничной клетки. В первый день она, как и многие другие, погорела на том, что в зал суда нельзя проносить мобильник, а шкафчика, где его можно оставить, в здании не предусмотрено. Охранник посоветовал ей обратиться к хозяину кафе по соседству: за один фунт он присматривал за телефонами таких, как она, зрителей на процессе.