Яблоко Евы
Шрифт:
И тут Ева дрогнула. Тень ужаса легла на ее лицо. «Христом Богом молю…» Сегодня Ева приняла решение, сегодня она клялась Богу, что больше никогда не будет с мужчиной. Она обещала, что теперь она принадлежит только Ему, только Богу. И вдруг… Глеб…
— Глеб, — прошептала она, — ты опоздал… Ева взяла его руки, которыми он обвил ее за талию, и, преодолевая усилие, отняла их от себя.
— Опоздал?.. — Глеб поднял на нее свои заплаканные, свои самые красивые на свете заплаканные глаза. — Ева, что ты говоришь?! Как опоздал?! Почему?..
— Не могу тебе этого объяснить… — Ева отошла к окну и задрожала
— У тебя есть кто-то другой? — Глеб так и стоял на коленях, растерянно глядя на Еву. — Кто-то… Давно?
Еву потрясло то, как он это сказал — потерянно, обескураженно, беспомощно. В его голосе не было и нотки, которая сказала бы о ревности, о неприязни, о негодовании. В нем была только эта потерянность, эта обескураженность, эта беспомощность. Он действительно был раздавлен ее признанием. Он не ревновал, он погибал…
— Да, — пробормотала Ева, не понимая, как она может объяснить Глебу то, что с ней произошло сегодня. — Точнее — нет, — поправилась она. — Точнее — не совсем. Точнее — это не то, что ты подумал… Глеб, прости. Правда. Я не могу. Еще сегодня утром могла. А сейчас уже все, нет, не могу.
— А-а-а!!! — Глеб заорал так, словно на его груди раскаленным железом выжгли огромное клеймо. — Я проклят… Проклят! Проклят!
Ева обернулась и увидела, как Глеб, раздираемый болью, рвет на себе рубаху. Сколько в нем было боли…
Ева бросилась к нему, кинулась, упала перед ним на колени и стала утешать. Словно в последний раз… Словно он уходил на войну или поднимался на эшафот. Она обнимала и целовала его так, словно прощалась с ним перед смертью…
— Глебушка, милый, родной мой… Глебушка… — Ева заливалась слезами. — Не печалься так, пожалуйста! Пожалуйста, не надо! Ты бы все равно не был со мной счастлив… Это тебе сейчас так кажется, что ты что-то ценное потерял.
А это не так. Совсем не так! Я простая. Я обычная. Тебе другая нужна. Та, что тебя любить будет, взамен ничего не требуя. А я ведь требовала… И дальше бы требовала. Я тяжелый человек, Глеб. Тяжелый…
— Господи, солнышко ты мое, да что ты говоришь такое! — Глеб обнимал ее с такой силой, с такой страстностью, что сердце буквально выпрыгивало у Евы из груди. — Ты самая лучшая! Лучше тебя никого нет и не будет никогда! Только ты могла столько вытерпеть… Только ты. Из любви, из сострадания. Ты же видела, что со мной происходит, все понимала… Я же мизинца твоего не стою! Что ты говоришь?!
— То и говорю, Глеб, — шептала Ева, пытаясь остановить его руки — его любящие, заботливые, нежные руки. — То и говорю… Другая тебе нужна. Другая… Та, что тебя любить будет… А я не любила, нет. Я это тоже только сегодня поняла. Я не любила, а ждала любви, Глеб. А это другое! Это эгоистичное, злое… И я такая, Глеб. Я злая… И я жестокая…
— Солнышко мое, золотце, не наговаривай на себя… — умолял Глеб. — Не наговаривай. Это неправда. Это ты просто из доброты… Из-за доброты своей! Ты не хочешь, чтобы я тебе больно делал, потому что нельзя столько боли терпеть. Нельзя и не вытерпишь… И только потому ты на себя наговариваешь, чтобы я подумал, что ты плохая, и ушел. Но я прошу, прости меня… Не гони, Ева. Не гони! Я больше никогда… Слышишь
— Нет, Глеб, я тебе правду говорю… — слезы лились у Евы из глаз, слезы страдания и боли. Вся душа ее в эту секунду разрывалась на части. — Ты просто не знаешь, какая я… Не знаешь. Я сегодня тебе с Борисом изменила… Пошла и переспала с ним. Я грязная, Глеб, я плохая. Я порченая…
Глеб продолжал обнимать ее… Он целовал ее в губы, в глаза, в шею… Он целовал ее грудь. Каждой частичкой своего тела Ева чувствовала его страстное дыхание, его прикосновения, его напор… Глеб повалил ее на пол. Ева сдавалась, она не могла противостоять его чувственности. Такому желанному, такому страстному, любящему…
— Не-е-е-ет!!! — заорала Ева в последнюю секунду. — Глеб, нет!!!
Ева вывернулась, оттолкнула Глеба. Как раненая птица, она отползла в сторону и запахнула халат.
— Ева, неужели ты меня никогда не простишь?!.
– застонал Глеб и закрыл лицо руками. — Никогда…
— Лучше б я умерла сегодня… — Ева впилась себе в волосы и тянула их так, словно хотела вырвать с корнем. — Лучше бы я умерла! Господи, за что?! За что?! Это испытания, да?! Я должна пройти эти испытания?..
— Ева, какие испытания?! О чем ты?! Я тебя люблю! Я просто тебя люблю! Это я, Ева, это я… — кричал Глеб, но Ева его уже не слышала.
— Я пройду, слышишь меня, я пройду! — прошептала она, глядя куда-то вверх, потом повернулась к Глебу и простонала: — Изыди…
Испытания, которым подвергается душа, когда наступает ее время, мучительны. Этого нельзя представить, к этому нельзя приготовиться. Если душа встала на путь своего внутреннего перерождения, ей предстоят поистине адские муки… «И Ад следовал за ним…»
Это иллюзия, что можно взять и выпрыгнуть из своей телесной оболочки, покончить со всем старым, прошлым и начать новое, иное. Это миф. Это только иллюзия. Прежнюю жизнь из перерождающейся души вырывают с мясом, с кровью, тянут за жилы.
И здесь не помогут ни медитация, ни упражнения, ни молитвы. Здесь не пройти проторенной дорогой. Здесь вообще нет никакого обходного пути. Страдание — от края до края. Страдание, льющееся через край. Страдание, которое должно, просто обязано казаться беспредельным и неизбывным.
А иначе… Иначе неправда, игра в поддавки. Если же игра, поддавки, то все придется пройти заново, с самого начала, полный круг. Ни рождения, ни смерти без боли не бывает. А тут и рождение, и смерть. Все вместе, одно с другим, одно к другому.
Если ты решился перепрыгнуть через себя, приготовься сломать себе шею!
Ева не помнила, как Глеб ушел. У нее помутился рассудок. Она стонала так, словно черти в аду живьем сдирали с нее кожу, драли ее баграми, жгли на медленном огне, обгладывали кости. Перед глазами одно за другим проходили ужасающие видения. Ева не могла понять их смысл, как будто запуталась в собственном сне.