Яблоки на асфальте
Шрифт:
— Нэма чым солидарызуваться… И за шо я воював?!
Награды не надевал. Стеснялся — предали стариков-защитников с «запёкшимися на груди медалями» — словесная ирония-«находка» в их согбенную, уходящую в вечность спину…
Вот и мой отец вернулся домой, пожаловался моему брату, что болит голова и сердце, лёг спать и не проснулся… Утром собирался картошку сажать. Всегда говорил: «Робота и труд — и ты нэ мартышка».
Здесь и сейчас вынуждена с ним не согласиться. Работа — на износ, но любима, поэтому до самозабвения. Труд — за плату, чтобы только выживать в экстриме. А посему ты раба, безропотно молчащая. Значит — мартышка.
…Утром
Понедельник… пятница, два дня, или один, — для следующего запуска калейдоскопа жизни. Недели, месяцы, годы. Топотушки на месте хороводом-круговертью и нечеловеческая спешка-бег по вертикали — одолеть тройной годовой план и вечные повторы-переиздания.
— Нет, вы посмотрите, какие фотографии дали заказчики! А эти вспоминатели!.. Сплошная муть и ёжики в тумане. Как я их превращу? И таких двести и ещё больше. Мы что — «Пресс-фото»?..
— Ну, члены, трепещите! Вас превратят!
— А ты чего слёзы капаешь?
— Оригинал размалёван, файлы перепутаны… А это куда?..
— Не реви! Москва слезам не верит.
— А мы ей тоже не верим.
— Почему?
— Потому, что у них счастье в одном отдельно взятом городе.
Разбавить кипяток в стаканчике:
— Кончайте митинг! Слушайте меня, всем читаю словесный узорчик: «Ночь обсырила окна густой потелостью…»
— Ночь что сделала?
— Э-э… обсырила.
— Кого?
— Меня. Голова так болит!
— А у меня рука. И с глазами покончено.
— Но вы же ими не ходите! Вот я, ой, хромыляю. А ведь растирала жэж!
Хм… инвалидки труда разрядились. Не слушать. Вернуться. Текст. Правка. А здесь — в авторском исполнении, это красиво. Так… А где шея? Сзади её хондроз душит. Повернусь — голова отпадёт. Терпение и труд меня перетёрли. Труд до самой смерти, чтобы осиливать обманитизации и прочие отхватизации с вечным животным страхом выкидыша на улицу… Ого, как сказанулось! Я мыслю…
— Все здравствуйте. А что у вас тут за шумок-бунтик на корабле был? Некогда было сразу зайти к вам. — Это главная и примиряющая.
— Да вот посмотрите, сколько у меня туманных фото…
Ага… «синий тума-а-ан похож на обман»… Так, туману мне не надо, а то что-нибудь пропущу. У меня автор и плач над вымершими деревеньками-брошенками современной России. Бабушки-старушки, дедушки-могикане и мужичок-водочник отброшены в тёмный беспросвет нищеты прошлого. Всё — будто камнем на душу.
У другого автора герои другие — те, что не вершат добрых дел с чистой совестью, а живут по меню пресыщенности и заелись. Перспектива — катастрофа в небе. И вроде тот камень с души.
Но ведь это страна обречённых…
Да! Ещё ж у нас тусуются и тасуются умники-«заступники», которые избранники. Но про тех уже есть — «от проблем мы ушли, как зайцы, петляя».
Упомянутые все высоко сидять да у глянец банков Западу глядять — обособились. Сытненько, покойненько, мерседесенько, даже в кризисах. Опять «страна контрастов», снова «кто виноват» и «что делать». Мой дед с бабушкой, мать с отцом, брат-офицер в Афгане и Чернобыле, сын
Интересно, разочарование — это когда только раз разочароваться? Да, видимо, одного мало.
Один раз надо отдохнуть. Обед. Кто куда и оттуда. Включили чайник и приёмник. Говорят, ушлые ребята увели машину с сорока мэлэнэ.
— Повезло! Наших или зелёных? Сделайте громче!
— Какая разница?! Тут усреднённых по окладу бы дождаться.
— Слушайте, а почему они усредняют? Ведь не Советский Союз, когда все — сто-сто двадцать рублей.
— А так хитрее.
— Тише! Снова считалки, сколько сожжено европейских машин и побито витрин магазинов да банков.
— Чушь! Заставить их встречать каждый Новый год и месяц с повышения всего и вся, оплачивая брежневки нашими пенсиями-зарплатами и без ихних пособий…
— У нас выгоняют без пособий вообще.
— А! Чем хуже — тем…
— … лучше давайте о весёлом.
— Нате, — радуюсь я. — На днях по радио рассказали, как группа немецких пожиловатых пенсионеров покорила в своё удовольствие знаете что? Вершину Килиманджаро.
— Красиво жить немцам не запретишь.
— Ладно, кончайте сплетни точить. Цурюк работать, быстро-шнэль!
— А я вычитала, что если куриный супчик с птичесвинским гриппом сдобрить петрушкой, а потом листьями мяты и базилика, то будет очень вкусно.
Горькие шутки — спасение, что ли, утопающих…
В рабочей суете вторая половина дня проходит быстро. Каждый занят своим, а вместе — книга. Только вот нужны ли теперь книги и те, кто их профессионально готовит и делает?.. Вопрос.
Вопросов и неточностей накопилось. Побегать по справочникам. Дома не забыть про Килиманджаро. Всё, с вопросами управилась. Дальше сверка. В комнате тихая спешка и текстоделание, заканчивают какой-то цифровой бюджетный срочняк. И вдруг:
— Всем вопрос на засыпку: профицит и профанация — это однокоренные слова?
— Теперь — да.
— Тогда что такое прибыль?
— Это то, чего у тебя нет.
— И не будет?
— Э-э… надежда умирает последней, вместе с нами.
Ещё чуть-чуть, и с умной надеждой на завтра разбег по домам.
Маршрутка вечером привычно-обидно удивила: уже десять рэ. А интересно, блажен тот, кто верует или кто дурак в своей стране?..
Вот и остановка моя. Бегом домой. Там паркет. Мой. Циклевала долго, до весны, рученьки больно и нудно синдромили по ночам. Летом Волга — ласковая матушка боль унесла, а паркет остался. Ровный, блестящий, с медно-кленовыми оттенками. По нему босиком, а он чмок-чмок поцелуйчиками… Тёплый… Туська по высохшему, светленькому разогнался, поскользнувшись, поехал за угол в кухню и свёз пушистый зад по самые уши. Справившись, вытаращился на меня, то ли недоумевая, то ли восхищаясь. Вместе со мной…