Я жил в провинции...
Шрифт:
На окраине поселка, окруженная забором с вышками по углам, находилась мужская зона - главный магнит для местных мальчишек. По утрам из ворот выходил строй людей в телогрейках, они шли на какой-то прииск добывать золото. Охранники с автоматами, рвущиеся с поводков овчарки-красавицы, грубая речь, с помощью которой общались живущие за забором люди - что могло быть более интересным. Первые матерные слова в жизни я услышал от заключенных на Севере. Часто из строя кто-нибудь выбрасывал нам, мальчишкам, выструганный из дерева ножик, пистолет, бывало, что и почти "взаправдашний" автомат. У каждого ведь были на воле дети, по которым зэки скучали. "Вооружая" нас, они как бы общались со своими сынишками. Охрана в таких случаях реагировала лояльно, мы чувствовали общее дружелюбие и не боялись совсем собак,
Отец устроился на Спорненский авторемонтный завод инженером. Отвечал за технику безопасности, потом работал технологом, конструктором техотдела, через семь лет - главным технологом. Приносимые им с работы мелкие штуковины, вроде гаек, были у меня с братом вместо игрушек. Маму взяли в поселковую школу учителем младших классов. Позже она преподавала русский и немецкий(!) языки в вечерней школе рабочей молодежи, была даже недолго директором школы в поселке Дебин, находившемся в 20 километрах от Спорного. Это притом, что диплома о высшем образовании у неё тогда не было: из-за рождения детей мама доучивалась заочно в Хабаровском пединституте. В Дебине, к слову, осужденный за "антисоветскую агитацию" отбывал срок несколькими годами ранее писатель Варлам Шаламов, автор знаменитых "Колымских рассказов". Спустя много лет, почитав Шаламова, Солженицына, Евгению Гинзбург, узнаю страшную правду о лагерях, подобных нашему спорненскому, с виду тихому.
В поселке, застроенном деревянными бараками, нам дали комнату на первом этаже двухэтажного шлакоблочного дома. Таких "элитных" домов было то ли три, то ли четыре, жили в них руководители САРЗ с семьями. В нашей квартире была еще комнатушка, именуемая почему-то ванночкой (вероятно, она планировалась быть таковой), обитал в ней холостой молодой мужчина, оставшийся для нас с братом дядей Федей. Мы, подрастая, очень с ним подружились. Когда на кухне дядя Федя жарил картошку с салом, нам тоже перепадало. Мама ругалась, уверяя, что детям такая пища вредна, для нас же ничего вкусней в мире не было. Случалось, мама подкалывала соседа, советуя подыскать жену. Тогда, мол, будет кушать не только жареную картошку. Сосед отшучивался, а я как-то заступился за дядю Федю, сказав, что сам женюсь на нем, когда вырасту.
По субботам папа, я и брат Женя ходили в баню. Папа мыл нас по очереди, и каждый раз я боялся ослепнуть от попадавшего в глаза мыла. После, уже одетые, заходили в буфет при бане, где продавалось на разлив пиво. Пока папа не спеша выпивал кружку-другую, обсуждая с народом местные новости, мы с братом, оба от горшка два вершка, сидели терпеливо в сторонке. Мне нравилось, что папу многие знают, что обращаются часто по имени-отчеству. Еще бы: инженерно-технический работник известного на всю Колыму завода, активный рационализатор, - в те годы такие люди пользовались авторитетом, на предприятиях их ценили. Иногда стаканчик пива перепадал и нам, один на двоих.
Отец вообще был человеком во многом незаурядным. Его родители вышли из кондовых уральских низов: папа, рабочий-железнодорожник, разочаровавшись в народной власти, повесился (увы, это было модой в те времена), мама до конца дней оставалась набожной и неграмотной. Один брат умер совсем молодым, две сестры (продавщицы в магазине) прожили заурядную жизнь - щелкали семечки на завалинке, любили водочку. С пятнадцати лет Саша Гаев, устроившись токарем на вагонзавод, начал самостоятельно зарабатывать. Все интересы близких трудяг-ровесников сводились к пьянству и проституткам по случаю, его же тянуло к серьезным знаниям и культуре. Саша посещал литературную студию, которую вел один из первых советских писателей Урала Алексей Бондин, читал Чернышевского, Сенеку, Спинозу, Бэкона, Вольтера, Руссо. Брат Женя, когда вырастет, увлечется философской литературой (меня это миновало) под влиянием ненавязчиво-обстоятельных рассказов отца о своей довоенной и послевоенной молодости. Папа
Отец любил решать практические технические и технологические задачи. Это, кстати, в СССР поощрялось материально, на предприятиях существовали БРИЗы - бюро по рационализаторству и изобретательству. Другое дело, что в силу многих объективных и субъективных причин реализовать даже перспективные задумки иногда было трудно, а порой невозможно. Работая после Севера в Запорожье, отец угробил немало нервов, внедряя на "Коммунаре" и других заводах свои оригинальные "кузнечнопрессовые" идеи. Хорошо помню е го раздраженные монологи о бюрократах и волокитчиках, всячески тормозивших внедрение новшеств.
В 1956 году журнал "Новый мир" опубликовал роман Владимира Дудинцева "Не хлебом единым", рассказывающий о судьбе советского изобретателя. Герой книги долго и безуспешно борется с засильем приспособленцев-начальников, в итоге, оклеветанный, оказывается в тюрьме. Роман наделал много шума, был подвергнут критике за "некоторое сгущение мрачных красок" и фактически запрещен. Но у нас дома журнал хранился. Когда мы с братом выросли и поумнели, батя (так мы стали называть папу, что ему нравилось) заставил нас прочитать роман. Критическое отношение к советским реалиям формировалось, выходит, и таким образом. Позже, став журналистом, общался с "кулибиными" не один раз, и знаю не понаслышке, как от них везде отбивались, как трудно пробивались интереснейшие идеи.
Но вернемся на Колыму. Родители, с учетом северных надбавок, получали очень неплохо. Деньгами не сорили, но и в чулок не складывали. Отпуск колымчане брали раз в два года и на три месяца, - дорога на "материк" только в один конец занимала до двух недель. Приехав купейным вагоном из Хабаровска в Москву, мы задерживались на несколько дней в столице. В культурную программу традиционно входило посещение Третьяковки, Пушкинского музея, ВДНХ, Красной площади, мавзолея. Потом гостили в Запорожье у родственников, две-три недели - обязательно - проводили в Крыму. Всегда покупались новые книги, одежда, для нас с братом развивающие детские игры.
Осенью 54-го в Магадане на обратном пути из отпуска случилось небольшое ЧП. Пока родители в кассе занимались билетами, меня с братом отправили на улицу недалеко погулять. Увидев скользящий по небу лайнер, я закричал восторженно "шамалёт, шамалёт", побежал за ним, и потерял брата. Женя вернулся к родителям и сказал им, что я пропал. Перепуганный отец бросился в ближайшие дворы, обежал их, опрашивая прохожих. Отчаявшись, направился в милицию. Вошел и увидел меня, спокойно сидящего на столе с футбольным мячом в руках. Оказалось, с полчаса назад неизвестный мужчина, подобравший на улице потерявшегося ребенка, привел его в отделение. У отца проверили документы, пожурили за непростительную беспечность и, выдав меня, отпустили.
Случилось это после смерти Сталина, спустя недолгое время после знаменитого Указа об амнистии, инициированного Лаврентием Берия, когда из мест заключения досрочно вышло на волю более миллиона зэков. Тогда, напомню, вместе с обычными гражданами выпустили и бывших воров, насильников, прочую уголовную шушеру. Страну захлестнула волна преступности, но прежде чем докатиться до "материка", волна, конечно, омыла Хабаровск и Магадан. Потерявшегося в городе мальчугана уголовники могли украсть, изнасиловать, убить, продать, даже съесть. Так что папа, идя в милицию заявлять о пропаже сына, готовил себя, как сам позже рассказывал, к самому худшему.