Я жил в провинции...
Шрифт:
Из ситуации вышел я таким образом. Напросившись в гости к Наташе, побывал у неё в квартире и мастерской, расспросил о жизни и творчестве, о том, что видела в США. И написал очерк, в котором рассказал, как пришла к живописи, как появился "Автопортрет с яблоком", как не допускал её работы к выставкам обком партии, как легко заработалось после свежего воздуха перестройки.
Под названием "Кращ роки нашого життя" очерк вышел в "КоЗе" 5 марта 1988 года и был отмечен на редакционной летучке. А Саше я сообщил устно и под псевдонимом Олейник написал в "докладной", что Коробовой в Америке понравилось, и она привезла из неё набор оригинальных поварешек, которые в качестве
Мы пришли в большой дом на проспекте Ленина напротив кинотеатра "Комсомолец", поднялись по лестнице на чердак и оказались в просторной художественной мастерской. Кому из запорожских художников мастерская принадлежала, не знал и не знаю. Здесь нас ждали двое мужчин, которые поздоровались, назвали себя по имени-отчеству, предложили сесть. Саша молчал, а мужики стали задавать самые необязательные, как мне казалось, вопросы. Детальное содержание разговора забылось, но помню, как один из собеседников внезапно спросил, не хотел бы я работать в органах КГБ и обосноваться где-нибудь за границей, скажем, в Финляндии. И вот последовавшие затем полторы-две минуты останутся в моей памяти навсегда.
Я понял, что прозвучал главный вопрос, от ответа на который будет во многом зависеть моя судьба. В то время политические детективы Юлиана Семенова, написанные "в соавторстве" с КГБ, были очень читаемы. Поработать журналистом-разведчиком за рубежом, после чего выпустить книгу, было заманчиво. В то же время я понимал, что заигрался с Сашиной конторой, ещё чуть-чуть и влипну в нечто, для меня аморальное. Одновременно инстинкт "карьерного самосохранения" подсказывал, что напрямую говорить "нет" не следует. В одно мгновение я взмок, выдержал паузу, и сказал примерно такую фразу: "Можно попробовать. Я человек авантюрного плана, и все новое, неизвестное меня всегда привлекало". Поговорив немного еще, мы распрощались.
О впечатлениях кагэбэшников от встречи я никогда Сашу не спрашивал. Он тоже избегал этой темы. Судя по тому, что никакого продолжения не последовало, его шефы решили не связываться с человеком, склонным к авантюризму. Происходили эти события в конце 80-х годов ХХ века. Уже пришли Горбачев, перестройка, гласность, закрытая прежде информация и литература. В том числе о диссидентах и деятельности Комитета госбезопасности. Я взахлеб читал преобразившуюся вдруг "Правду", "Огонек" Виталия Коротича, не отрываясь слушал по ТВ немыслимые ранее интервью с Юрием Афанасьевым, Олегом Попцовым, Роем Медведевым. В прессе заговорили об открытии архивов КГБ, но в итоге отказались от опасной идеи. Слишком много людей, считавшихся честными, могли оказаться замазанными связями с этой организацией. Мой знакомый Саша беспокоил меня все реже и постепенно совсем "растворился в пространстве". Интересно, сохранились ли в архивах листки с донесениями, подписанными "Олейник"?
За минувшее с тех пор время я прочитал немало свидетельств того, как расправлялся Комитет с диссидентами, как выгонял из страны артистов, писателей, спортсменов, мыслящих иначе, чем требовали советские идеологические стандарты. О том, как их вербовали в осведомители, пишут, в частности, Майя Плисецкая, Галина Вишневская, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Владимир Войнович. Я рассказал о своем небогатом опыте взаимоотношений с
Прекрасно осознаю: тогдашние методы работы гэбистов в периферийном Запорожье и, скажем, Москве или Ленинграде - две, как говорят, очень большие разницы. В городе работяг-сталеваров, не обремененном большой прослойкой нестандартно думающей интеллигенции, не могло в 80-е года прошлого века вызреть ничего по-настоящему опасного для режима. По крайней мере, на моих глазах советские устои в Запорожье не рушились. Настоящих диссидентов, аналитически критикующих советскую власть, в моем окружении не было. Все знакомые смело травили анекдоты о Брежневе, ругали начальников-коммунистов. Но никогда с антисоветской деятельностью я это не связывал.
Не делал этого и курировавший областные газеты чекист Саша. Впрочем, допускаю, он был просто порядочным парнем, и его методы работы нехарактерны для общей практики КГБ того времени.
А вот чувство вины перед Коробовой я носил в себе очень долго. Очень надеюсь, что своей "докладной" о штатовских поварешках не навредил ей.
Через много лет на Наташином 50-летии, стоя перед её "Автопортретом с яблоком", прочитаю посвящённые этой картине стихи, написанные во искупление беды, которую я мог принести хорошему человеку:
Когда казалось, жизнь не возвратится,
И пело все вокруг за упокой,
Автопортрет твой с яблоком в деснице
Я получил по почте полевой.
В тень уходя от солнца колесницы,
Слезу роняя тайно в тишине,
Автопортрет твой с яблоком в деснице
Я впитывал на танковой броне.
Такое может лишь во сне присниться.
Но было так, и Бог тебя храни.
Автопортрет твой с яблоком в деснице
Спасал меня в те тягостные дни...
Толкали в спину дней тугие спицы.
Вся наша жизнь - трагедия и китч.
Автопортрет твой с яблоком в деснице
Помог и мне кое-чего достичь.
Скользит за годом год по веренице.
Но как бы ни несло нас на крыле,
Автопортрет твой с яблоком в деснице
Останется на шарике-земле.
И даже в небо отлетев жар-птицей
Не обретешь ты сладостный покой.
Протянутое яблоко в деснице
Всегда подхватит кто-нибудь другой.
И будет он спасен твоею верой,
Как я когда-то в тягостные дни,
Плод надкусивши с колдовскою серой
С протянутой десницы Натали.
Моё еврейство
Переехав в 1958-м с Севера в Запорожье, родители поселились на улице Короленко. Во времянке, которую за несколько лет до этого купили на "северные" деньги для "стариков" - родителей мамы. Мне было 8 лет, брату Жене 10. Район считался, что называется, пролетарским, большинство обитателей нашей улицы и соседних работали на заводе "п/я 18" ("почтовом ящике" по тогдашней терминологии), выпускавшем авиадвигатели и потому засекреченном. Сейчас улицы Короленко в городе нет, а на месте наших домишек стоит Шевченковская райадминистрация и прилегающие к ней панельные коробки девятиэтажек. Мне нравилась одноклассница Галя Чайка. Жила она через три дома и у неё было два намного старших брата. Братья часто находились в подпитии, любили подебоширить, и взрослые предупреждали, чтоб "с чайками" мы не связывались.