Я жду вас потом

Соколкин Сергей

Прямо-таки данс-макабр.

Кстати, ужасы Соколкина – не ужасы Юрия Кузнецова: математичные, симметричные, выверенные. И даже благостно-идиллическая картинка у Соколкина взрывается бесовщиной…

…там батюшкина пустынька к ночлегувстречает чаепитием гостей.Там и без слов открыто сердце Богу.И ветер слёг во вдумчивой ночи.С молитвой тихою сливается дорога.И

бес в окно стучит…(«На кладбище…»).

Как же без беса?…

Кстати, как-то неубедительна вся эта благодать. «Ветер слёг…». Как больной, что ли? «С молитвой тихою сливается дорога». Словно бы язык у автора во рту разбухает, с трудом ворочается, не даёт высказаться. При том, что Соколкин бывает потрясающе точен, описывая вселенские битвы и ураганы. Нет, не для карамзинско-жуковских элегий и идиллий Соколкин сотворён. Темперамент не тот. Соколкин – поэт-воин. И даже ангелы в его стихах сражаются плечом к плечу с русскими десантниками.

И душа за душой отлетает, — вместо — ангел становится в строй. («Шестая рота»).

Вообще-то, христианских реалий, знаков, образов, мет в стихах Соколкина очень много. Но под каким странным углом, в каком диком изломе они подаются…

Гряди ж, Иисусе Господи, скорее… Утробу выжги матери-земли. («Гряди ж, Иисусе Господи, скорее…»).

И далее…

…рождаясь, рвём скорее пуповину, заражены – свободой от Тебя.

Христос, выжигающий утробу матери-земли и заражающий свободой? Я – по аналогии – вспомнил диковинную поэму Юрия Кузнецова «Путь Христа», в которой Мария Магдалина объявила Христа виновником всёх её злоключений (Христос отверг плотскую любовь Марии Магдалины, и она «с горя пошла по рукам»).

свобода совести простительна юнцам,но не тебе, душа…

Не то психея поэта трагически мечется между славянским родовым капищем и молельней. Не то Святогор хрипло и кроваво проламывается из гроба. Но куда? Реальность закатана в сто слоёв: язычество прорастает в Христианство, сверху на него ложится классическая европейская культура со всеми её соблазнами, затем на это накладывается советское бытие, а потом – как довершение – бытие постсоветское, рыночно-демократическое. Где правда? Правду не видать. Вместо неё – безостановочное движение. Деревья пожирают корнями землю, с церквей валятся кресты, из бездны кричит не зачатый плод, бегут крысы, летят над землёй чёрные всадники, вспыхивают и гаснут степные рати – то половецкие, то монгольские, то хазарские. Проходят века и тысячелетия, но широкое поле русской судьбы – неизменно и неизменчиво.

И тогда приходит Она. Женщина.

* * *

Любовь для Соколкина – это весенний дурман, сладостно-мутный морок, наваждение, меряченье…

…где

бросаются чувства на шею, словно волны, почти без труда. («Море что-то бормочет влюблённо…»).

И с Женщиной – ничего не понять. Героиня лирики Соколкина – не кузнецовская «змея», вечная соперница мужчины (поэта, добра-молодца), его мучительница – и одновременно – его жертва. Но какова она, эта героиня?

Ты злая, ты холодная, ты снежная.Ты маленькая, добрая и нежная.Всё врёт метель! Ты добрая. Ты злая.Ты равнодушная.А, впрочем, я не знаю. («Зимние метаморфозы»).

Как же любить такую? Непонятно. И, вообще, что есть любовь?

И то, что в себе мы зовём любовью, Мы жестокостью в других зовём. («Сегодня я понял, что тебя я люблю…»).

Может, лучше отбросить это неясное, туманное, обольстительное, самовыворачивающееся понятие «любовь», отдавшись надёжному мужскому плотскому влечению?

Любовь пытать – жестоко,лучше телоотдать на растерзанье палачу.Ты слишком глубоко во мне засела.Но я мужики я тебя хочу.Честнее так…А жалости мне малок тем нам, что до сегодня не дошли.Хочу, чтоб ты – сейчас – моею стала.Но лишь ценой всех призраков любви! («Всё ещё любимой»).

Но тогда любовь явится сама – притом в ту минуту, когда она абсолютно недоступна. Например, к узнику в тюрьму…

Сделаю отступление: да, было дело. В 1993-м году Сергей Соколкин месяц отсидел в Бутырке – «за хранение и ношение оружия» (на самом деле он вёл журналистское расследование о поступлении оружия в Москву – и, судя по всему, перешёл дорогу оружейной мафии).

О чём грезит узник в заточении? О любви. О той самой любви, в которой он сомневался, пребывая на воле…

Протяни мне —в прощаньи застывшие – руки.Я вернусь! Я тебя никому не отдам!Я ворвусь к тебе ночью,как воин ликуя,упаду пред тобою в священном бреду.И губами, забывшими вкус поцелуя,как к колодцу, к любимым устам припаду. («Дорогая, как там ты за мукой-разлукой…»).

И снова этот вектор – напролом, сквозь стены и решётки, сквозь железо и камень. За словом Сергея Соколкина я вижу жест – нет, я вижу удары окровавленных и истерзанных дланей Святогора – о проклятую дубовую крышку. Я слышу хриплый стон Святогора.