Я вернусь...
Шрифт:
– Но не получил удовлетворительного ответа, – быстро отреагировал Мирон. – Рефлекс – это не ответ. Рефлексы – они, знаешь, у собачек, крыс, жучков-паучков разных... А мы с тобой люди. Человеки. Гомо, понимаешь ли, сапиенсы.
– Это ты, что ли, сапиенс? – скривился Юрий, припомнив события минувшей ночи.
– Если не я, то кто же? Кто же, если не я? – кривляясь, пропел Мирон и снова сделался серьезным. – Нет, ты не уходи от ответа. Ты мне скажи: и часто у тебя этот рефлекс срабатывает? Ты что, в каждую уличную потасовку лезешь?
– Ты что, доктор? – ничего не понимая и начиная свирепеть, спросил Юрий. – Чего
– Доктор, доктор, – сказал Мирон. – А зачем я к тебе привязался, ты обязательно поймешь. Потом. Еще спасибо скажешь, чудак.
– Сомневаюсь, – сказал Юрий.
– Это еще почему? Ты что, совсем неблагодарный?
– Да нет, не поэтому. Просто... В общем, ты извини, Мирон, но никаких дел я с тобой иметь не желаю. Никаких, понял?
– А, – ничуть не смутившись, воскликнул Мирон, – хорошая память, да?
– Увы, – сказал Юрий.
Мирон ухмыльнулся.
– А помнишь поговорку: кто старое помянет, тому глаз долой?
– А помнишь ее продолжение? – спросил Юрий.
– Кто старое забудет, тому оба вон, – сказал Мирон. – Смотри-ка – ботинок! Интересно, как он сюда попал?
Они остановились возле елки, на которой, печально покачиваясь в жиденьком свете серого зимнего утра, висел злополучный ботинок.
– Нажрался кто-нибудь, – сказал Юрий, – и потерял, а какая-нибудь добрая душа нашла и повесила на видном месте – а вдруг хозяин объявится?
– В одном ботинке, – добавил Мирон. – По морозцу... Брррр! А знаешь, кого мне в этой ситуации по-настоящему жалко? Эту самую добрую душу. Наверняка ведь это была какая-нибудь небогатая тетка под пятьдесят, а то и вовсе старуха. Мы с тобой просто прошли бы мимо этого ботинка, молодежь бы им в футбол сыграла, а эта бабуся, видно, сначала обрадовалась: ботинок-то хороший! Час, небось, вокруг елки на карачках ползала, второй искала. А его нету! Облом... Вот и повесила, чтобы хозяин нашел, потому как зачем в хозяйстве один ботинок? Добро бы, дед у нее был одноногий, а так одно расстройство... И ведь не придет он, хозяин-то! Ему проще новую пару купить, чем с похмелюги голову ломать, почему это у него одного ботинка не хватает и где он его вчера посеял. Это возвращает нас, дорогой Юрий Алексеевич, к твоему бесспорно благородному, но абсолютно бессмысленному поступку в ресторане. Нет, ты погоди, не ершись! Я все понимаю: привязался урод ни с того ни с сего, лезет в душу и все такое прочее... Ну, извини! Но я тебя очень прошу: объясни мне толком, без этого твоего мычания, зачем ты полез в драку? Ведь тебе же, кроме неприятностей, с этого ничего не обломилось, а я бы и без тебя отлично справился. Ведь ты же в этом деле спец, ты же видел, что я просто резвился, и даже не в полную силу... Разве не так? Ведь видел?
Юрий растерянно засмеялся: оказывается, он уже успел забыть, что это такое – настоящий журналист. Ты его выкидываешь в окошко, а он тут же заходит в дверь... И наоборот. Ему вдруг стало интересно: с чего это, в самом деле, Мирон к нему так прилип?
– Ну видел, – неохотно признался он. – Говорю же, не знаю я, кой черт меня дернул вмешаться! Просто, наверное, настроение было подходящее. Как-то вдруг все обрыдло, опостылело, кругом тоска зеленая и ничего, кроме тоски. Рожи эти потные, пьяные, Снегурочки в полтора центнера весом, музыка эта современная, совсем идиотская... Нет, я ничего не говорю, я и сам не семи пядей
Он оборвал себя на полуслове и растерянно замолчал, не понимая, откуда в нем дикое раздражение и, главное, с чего это он так разоткровенничался с Мироном. Уж с кем, с кем, а с Мироном откровенничать было ни к чему! Опасное это было занятие – откровенничать с прожженным журналюгой Мироном.
Мирон повел себя странно. Он грустно закивал крупной головой, со скрипом потер рукой в перчатке щетинистый подбородок и с непривычной, совершенно ему несвойственной мягкой насмешкой в голосе сказал:
– Проснулся... То-то и оно, что проснулся. А кругом, как ты верно заметил, одни дебилы. И скучно, и грустно, и некому морду набить... Так я, в общем-то, и думал. Я ведь наблюдал за тобой – там, в кабаке, во время драки. Ты же, Юрий Алексеевич, не дрался, не меня выручал и не справедливость восстанавливал. Ты кайф ловил. Оттягивался на всю катушку, вот что ты делал. Вышибала этот несчастный ой как нескоро опять на работу выйдет! Ну, скажи папе Мирону как на духу: ведь так было? А? Так?
Юрий хотел послать его к черту, но неожиданно для себя самого вдруг сказал:
– Так. Только я все равно не понимаю, какое тебе до этого дело. Сенсационного репортажа из этого дерьма все равно не получится.
– Срал я на репортаж, – с неожиданной грубостью заявил Мирон. – Я о тебе, дураке, забочусь. Правда-правда, и не надо кривить свое мужественное лицо. Ты, кажется, вообразил себе, будто я вербую тебя в телохранители к какому-нибудь денежному мешку или, того чище, собираюсь сделать из тебя участника подпольных боксерских боев с тотализатором...
Юрий, который именно это себе и вообразил, причем буквально секунду назад, постарался придать своему лицу непроницаемое выражение полного безразличия, но Мирона было не так-то просто провести.
– Ага, так и есть! – радостно заорал он на всю улицу. – Дурак ты, Филатов! Но ничего, доктор Мирон тебя вылечит. Нет, как ты мог такое про меня подумать? Я что, по-твоему, совсем дешевка?
– Отчасти, – ответил окончательно запутавшийся Юрий. Он слегка покривил душой: Мирона он считал дешевкой вовсе не частичной, а полной, законченной и безнадежной, поскольку привык судить о людях по их делам.
– Ладно, ладно, – проворчал Мирон. – Дипломат из тебя, как из бутылки молоток, запомни на будущее... Знаю я, какого ты обо мне мнения. Ты же у нас несгибаемый борец, бескомпромиссный и чистый, как этот... как медицинский спирт. Правда, судя по твоей одежке и по месту, где я тебя встретил, за эти полгода ты малость изменился и даже, кажется, поумнел.
Юрий внутренне поджался. Этот разговор принимал опасное направление, поскольку Мирон был чертовски умен, проницателен и, главное, знал все подробности той достопамятной строительной аферы. Знал он и о том, что деньги Севрука так и не были найдены и что последним, с кем разговаривал перед смертью дядюшка афериста, был именно Юрий Филатов. Располагая такими сведениями, ему ничего не стоило связать воедино поправившееся финансовое положение бывшего редакционного водителя с потерявшимся банковским счетом. Юрий снова почувствовал, что нажил себе неприятности, связавшись с этими проклятыми деньгами.